Бог хочет видеть нас другими

— Что случилась? Ты ранена? Ты пахнешь… от тебя пахнет страхом…

Она заговорила со мной почему-то на украинском языке. Я достаточно изучил Цикаду, чтобы знать: в минуты сильного стресса все местные переходят на украинский язык, который москвичу вполне понятен. Но Виталия говорила так бессвязно. Она буквально бредила и всё время просила меня зажечь фонарик, потому что «у темряві страшно»[79].

В целом после некоторых расспросов и увещеваний мне удалось уяснить следующее.

Сегодня после довольно значительной артподготовки немцы (так называют противника местные) решили отжать у нас N. до самой восточной его окраины. Насыпали не только по территории N., являвшейся «серой зоной», но и на наш передок, и в ближний тыл. По окончании артподготовки началась собственно атака. Командование поставило задачу: во что бы то ни стало выстоять. Впрочем, эта самая задача не являлась для нашего отделения новостью. До нас довели волю начальства, не забыв указать маршрут эвакуации в случае чего. Занятый своей работой, я не задумывался о том, что всё это может означать. А теперь вот оно как получается!

— Но мы же вроде бы выстояли… — растерянно проговорил я.

— Эх, ты! Тактик… — всхлипнула Виталия.

О, майгадабал! Плачущий ребёнок в бронежилете — это и есть война!

Ощущая острую боль, как жалость, я прижимал девочку к себе. Холодало, и я старался поплотнее подоткнуть со всех сторон одеяло. Её надо как следует согреть. Обогретый человек совсем не так горестен, как человек замёрзший.

— Наши отбились… они отбили атаку немцев… Понимаешь, отбили.

— О, майгадабал! Конечно, понимаю. И я рад, что отбили…

— Немцы гнали своих на минные поля. Наши крыли миномётами. За этой посадкой есть поле. За полем ещё одна посадка, а там опять поле. Дальше завод ЖБИ — это уже в черте N.

— Прекрасно знаю эти места. Я осуществляю мониторинг…

Виталия грязно выругалась, попыталась оттолкнуть меня, но не тут-то было! Я держал её крепко.

— Ты не понимаешь! — вскричала она. Всё поле между заводом ЖБИ и посадкой усеяно трупами, и не только! Там остаются живые люди, а Шумер отдал команду никого на поле не пускать.

— О, майгадабал!

— А там раненые. Понимаешь? Раненые! И не только…

— О, майгадабал! Я понял: ты боишься мертвецов…

— Там были не только раненые и мертвецы!..

— О, майгадабал!

— Давно ли ты стал таким бесстрашным? Мякиш очерствел… — ударив меня кулачками в бронежилет, она заплакала то ли от боли, то ли от отчаяния.

Жалость к ней заставила меня оправдываться.

— Скорее наоборот. Чёрствым я был до встречи с…

— Там были сумасшедшие, понимаешь? На вид человек совсем цел, ни царапины, но ползает и воет, или раскачивается, или рвёт на себе одежду и бегает голый. Там был один такой. Он назвал мне своё имя…

— Какое?

— Пан Пивторак с Киева. Он так и сказал: «Пан Пивторак». Та какой же с него пан? Скачет голый. Грудь и спина обожжены. Глаза безумные. На вид лет двадцать ему, а голова вся побелела. За ним потом приехали… его товарищи… Я спряталась, а они его долго ловили…

— Хватит. Довольно! Скажи лучше, что ты делала там, как оказалась…

— Не скажу… не могу… не знаю…

Её трясло, а я растерянно молчал, пытаясь хоть как-то осмыслить услышанное. Только в этот момент я заметил, что Призрак куда-то делся. Его место под одеялом опустело. Ушёл, не простившись. А товарищи мои всё ещё остаются в блиндаже. Апостол пока не выходил встречать свою «птичку».

* * *

Моя отличительная черта — привычка всё обдумывать. Голова никогда не отдыхает. В ту ночь с 0 часов до 5 утра, всё время, отведённое для сна, я бодрствовал, припоминая бурную сцену с любовницей Шумера, слова призрака Петра Петровича, его странное явление и исчезновение. Меня и в Москве многие считали тёплым: вся моя татарская родня, многие друзья, girls[80]. Пусть я тёплый, но всё же я понимаю: любовницу командира нельзя трогать ни при каких обстоятельствах. Под одеялом мы с ней были вдвоём. О, майгадабал! Она обнимала меня, целовала, и я её целовал, смердящую, плачущую, паникующую, но всё равно приятную. Она прижималась ко мне, пытаясь объяснить зачем и почему оказалось в сумерках на смертном поле между крайней посадкой и заводом ЖБИ. Она там делала фоторепортаж. В темноте. Факт такого примитивного вранья казался мне чем-то невероятным. В целом, Виталия и открыта, и правдива, и предана делу Шумера. Однако зачем-то же она ползала между ранеными бойцами вражеской армии, выискивала, вынюхивала, долго не уходила со смертного поля, несмотря на весь испытываемый ужас? Оторванные руки и ноги, кровоточащие культи, человек без лица, человек без глаз, человек, бегающий по полю в шоке, потому что у него оторваны обе ступни. Вой, вопли, лужи крови, кал, моча и кружащие надо всем этим беспилотники с ВОГами и без них. Что делать девятнадцатилетней девушке в таком месте? Не поверил я и в задание Шумера. Не мог он послать туда именно её. Уверен, он и меня, тридцатилетнего мужика, не послал бы. От меня при таких-то обстоятельствах толку ноль. В обморок and get out[81]. О, майгадабал! Что-то тут не так.