Бог хочет видеть нас другими

— Девочка ближе к понимаю ситуации, чем мальчик, — отозвался старик.

Дебаты прервала рация.

— Птаха вызывает Солому.

— Солома принял.

— Они совсем рядом, Солома. Они рядом…

— Принял!

Соломаха замер, жестом призывая старика и девчонку к тишине. Гравий не скрипнул под их шагами. Ни один листочек на посечённых осколками кустах не шелохнулся. Соломаха видел только их ноги до паха. Трое мужиков прокрались мимо сначала слева направо, а потом в обратном направлении. Соломаха весь обратился в слух, но кроме жужжания коптера ничего не слышал. Ни Каценеленбоген, ни Птаха не подавали признаков жизни.

Ничего! Их трое на трое. Шансы фифти-фифти. Так воевать можно. Только вот Птаха. У него снайперская винтовка. Воин поставил её на вооружение расчёта на всякий случай. Сам Воин меткий стрелок, только применить свой навык редко ему удаётся. Ох, и нагорит же им за винтовку! Взять её с собой на такое дело — глупость несусветная. Вооруженный снайперской винтовкой, Птаха в бою бесполезен.

Соломаха не слышал звука выстрела. Где-то вверху раздался треск, и жужжание прекратилось.

— Коптер сбили, — проговорил незнакомый голос, сопроводив это заявление мощной струёй отборнейшего мата.

Говорил он как-то странно. Вроде бы и на суржике, но не по-местному, не по-донецки. Речь его казалась более медленной. Второй кинулся в ту сторону, где залёг Каценеленбоген. Наверное, оттуда и стрелял Птаха.

— Я сдаюсь. Я американский коммунист, — услышал Соломаха знакомый бред.

Возгласы посыпались, как камни с горы. Каценеленбогена ставили на колени, обезоруживали, обыскивали, подхихикивая над именем американца, которое тот им весьма торжественно объявил. Старшего они называли «Юрием Михайловичем». Речь у этого Юрия Михайловича была правильная, с командирскими интонациями. Чувствовал он себя вполне уверенно, но немного всё-таки сомневался.

— У него автомат. Не мог он с автомата коптер сбить. Не может такого быть, — проговорил Юрий Михайлович.

— Та шо тогда делать? — был вопрос.

— Искать того, кто с оптикой. Он где-то здесь. А ты… как тебя там… Тенгиз Тадеушевич? Ты колешься или нюхаешь? Ну как же «не может быть». Ещё как может! Ну-ка, ну-ка, посмотри на меня…

К тому моменту они прошмонали Каценеленбогена основательно, едва не до трусов раздели, но, странное дело, ни грамма порошка не нашли. Неужели Тенгиз Тадеушевич пошёл на такое дело пустым? А как же догнаться? А как же синдром отмены? А на лапу подарок новым друзьям дать?

Соломаха ждал второго выстрела. Ждал и надеялся, что Птаха всё-таки не решится. Если завяжется бой, при данных обстоятельствах, неизвестно чью сторону примет Каценеленбоген. Впрочем, он уже безоружен и они его, скорее всего, положат первым.

— Я имею важные сведения, — предусмотрительно заметил Каценеленбоген. — Но сообщу их только старшему командиру…

— …то есть мне, — подытожил тот, кого называли Юрием Михайловичем.

— Я могу сказать это только наедине…

Ага! Наедине он покажет ему, где запрятаны пакетики с порошком. Достанет из ануса пакетики с порошком и вручит их Юрию Михайловичу.

Что-то там ещё происходило, но Соломаха кое-что пропустил, потому что к нему обратилась Виталия.

— Я в заложниках? — просто спросила она.

— Нет… — растерянно ответил Соломаха. — В расположение я тебя не поведу, потому что…

— Почему?

— Потому что не хочу смотреть, что они с тобой станут делать.

— В таком случае я могу идти?

— Нет. Не сейчас. Попозже. Они закончат свои дела, и я тебя отпущу. Уйдёшь к своим так же, как пришла.

— Я пойду сейчас!

Виталия рванулась вперёд. Легко перескочила через лежащего на животе Соломаху. Боится и не доверяет ему. Предпочитает плену смерть в спонтанной перестрелке. Соломаха вцепился в её лодыжку, в левую болявую ногу. Виталия вскрикнула и повалилась ничком, на проссанный щебень лицом.

А дальше пошли в дело инстинкты, основным из которых является солдатский инстинкт: если не убьёшь ты, убьют тебя.

Неравная дуэль между опытными бойцами завершилась полной победой Юрия Михайловича со товарищи. Соломаху повязали, положили на землю лицом вниз, и у него появилась возможность во всех подробностях рассмотреть шнурки и липучки на ботинках Каценеленбогена, который лебезил самым тухлым образом. А Соломаха думал о Птахе, который не принял участия в перестрелке. Может быть, он тоже в плену? Невзирая на то что телефон его вертел в руках, пытаясь разблокировать, сам Юрий Михайлович, Соломаха обдумывал новый пост в Телеграм. Вот он им напишет! Поддаст жару русакам! Натрёт им интимные места горчицей!

— Отпусти его, Шумер, — проговорил старик.

— Та как же мы его отпустим? Он повязал девчонку и тебя, — ответили ему.

Говорил не Юрий Михайлович, другой. Один из двух его пажей. По окончании спонтанного боя Соломаха точно знал: русских только трое. В противном случае в бой ввязались бы все остальные. Видимо, девчонка, Виталия, и для них представляла немалую ценность. Эх, а сколько таких девчонок уже перебито, перекалечено. И никто за них не заступился, и никому до них нет дела.

— Я ходатайствую за него, — продолжал тем временем Призрак. — Это Назарий Соломаха — мой крестник…