Богатырская дружина Мономаха. Русь в огне!

– А ты, Добрыня, – произнес Мономах, снова садясь, – хорошенько задумайся над своей жизнью. Взять я тебя на службу, извини, не могу, не станут уважать тебя дружинники, как уважали прежде. Но тебе сорок лет, ты не такой старик, как я, ты можешь еще жениться, поскольку законная твоя жена умерла. Не требуй от новой жены того, чего требовал от бедной Настасьи Микулишны. И года не пришлось ей терпеть, пока тебя, к счастью для нее, не взяли в плен половцы. Другой терпеть придется дольше; она или сбежит, или руки на себя наложит.

– Да кто за него пойдет при такой-то славе, – хихикнул кто-то из молодых дружинников.

Добрыня круто развернулся и, весь горя от гнева и стыда, без слов прощания навсегда покинул великокняжескую палату.

Встреча с Яной

Добрыня продал свой дом в Переяславле и поселился в небольшом замке под Киевом, который входил в приданое его первой жены. Поскольку его развод с Забавой Путятишной задним числом отменили, никто не мог отобрать у Добрыни этот замок.

Возле замка располагалась деревушка, но Добрыня, сторонившийся даже собственной челяди из опасения, что тем могло стать известно о его позоре, никогда в этой деревушке не появлялся. Целыми днями он скакал на коне по окрестным полям и лесам, а вечером, усталый, возвращался в замок и после трапезы сразу же ложился спать, чтобы утром встать как можно раньше и вновь отправиться на конную прогулку.

Не таким Добрыня представлял свое возвращение из плена. Девять лет он мечтал о пирах с друзьями, о новых битвах с половцами, которым хотел отомстить за то, что они держали его в рабстве, и, конечно же, о ласках потерянной теперь для него Настасьи. И вот сейчас, когда его князь стал повелителем Руси, он, Добрыня, вынужден вести однообразную жизнь, нагонявшую на него глубокую тоску.

Все глубже Добрыня осознавал свою вину перед Мономахом. Он предал князя ради плотских утех, а в итоге и счастья не обрел, и доверие княжеское утратил. Однако и Мономах поступил с ним бесчестно. Князь мог бы откровенно поговорить с ним, прогнать из дружины, а он вместо этого предпочел тихо отправить Добрыню навстречу смерти или плену.

Нельзя сказать, чтобы Добрыня по-прежнему любил Настасью. За девять лет плена не было ни дня, когда бы он не вспоминал о ней, а теперь, спустя несколько месяцев, он почти уже ее забыл. Если и осталось у него в душе какое-то чувство к Настасье, то одна лишь злоба. Не мог Добрыня простить ей того срама, который пережил по ее вине.

Однако желание женских ласк, которых он не знал уже девять лет, так сильно пылало в Добрыне, что иногда он чуть ли не до смерти загонял коня, дабы забыться в бешеной скачке. Тем не менее своих служанок он сторонился, хотя многие из них явно были не прочь согрешить с новым хозяином. Но обычные ласки были ему не нужны, а требовать того, что было ему нужно, после пережитого позора Добрыня не осмелился бы. О новой женитьбе Добрыня и не помышлял – несмотря на всю свою злобу к Настасье, он понимал, что она была несчастна с ним, а значит, несчастной станет и другая. Ласки Марджаны, которых он так опрометчиво пожелал той теплой киевской ночью, легли на его жизнь каким-то страшным проклятьем.

И без того не слишком разговорчивый Добрыня почти не заводил бесед со своими слугами. Те, зная, что Добрыня побывал в половецком плену, объясняли его нелюдимость именно этим.

Однажды Добрыня все-таки решил проехаться по соседней деревне. Большинство крестьян были в поле, дорога, вдоль которой стояли дома, пустовала, и навстречу ему шла какая-то женщина с коромыслом. Это считалось недобрым предзнаменованием, но Добрыня лишь мрачно усмехнулся. Разве может с ним случиться что-то худшее, нежели то, что уже случилось? Даже смерть была бы для него избавлением, хотя, как христианин и воин, он не допускал и мысли о самоубийстве. Сам половецкий плен казался ему лучше нынешней его жизни. В плену у него была мечта о свободе; теперь он получил эту свободу, но не знал, куда себя деть.

Женщина поравнялась с ним, и Добрыня, присмотревшись, заметил, что она похожа на Яну, служанку Марджаны. Конечно, мало было общего у этой взрослой женщины с четырнадцатилетней девочкой, которая чуть не отравила его по приказу своей хозяйки, а потом помогла ему, но ведь Яна и не могла за эти годы не измениться.

Женщина тоже, кажется, узнала его и поставила ведра на землю. Добрыня спешился.

– Яна, это ты? – спросил он неуверенно.

– Да, – еле слышно ответила она.

– Яна! – Впервые за много лет на лице Добрыни появилась счастливая улыбка. – Ну расскажи, как ты, что с тобой было? Ты замужем?

– Нет, не замужем. Я с тех пор, как бежала тогда из Киева, скиталась по разным княжествам, замаливала грехи. Думала в монастырь пойти, да слишком уж волю люблю. Один священник дал мне отпущение грехов, но все равно душа томится. Не все ведь я ему сказала, ох не все. А потом потянуло к родным местам. Я ведь родилась и выросла в этой деревне. Рано осиротела, подалась в Киев и там на беду свою попала в служанки к Марджане. Хорошо, хоть ты вызволил меня из ведьминой кабалы.