Боярские дворы

Никита Всеволожский познакомился с поэтом, когда по окончании лицея Александр Пушкин поступил в Коллегию иностранных дел. Объединяло их многое: литература, театр, общие друзья и главное – литературно-политическое общество «Зеленая лампа», основанное Всеволожским. «Ты помнишь Пушкина, проведшего с тобой столько веселых часов, – Пушкина, которого ты видел и пьяного, и влюбленного, но всегда верного твоим Субботам», – напишет ему поэт в октябре 1824 года из Михайловского. Одна из драгоценностей Пушкинского Дома в Петербурге – так называемая «Тетрадь Всеволожского». Эту рукопись своих стихов Пушкин «полу-продал, полу-проиграл» Н. В. Всеволожскому весной 1820 года и сумел себе вернуть только в 1825 году. В петербургском доме «лучшего из минутных друзей», как называл Никиту Всеволожского поэт, 13 декабря 1836 года А. С. Пушкин, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, В. Ф. Одоевский и Михаил Виельгорский сочинят «шуточный канон» в честь М. И. Глинки после премьеры оперы «Жизнь за царя». И долго поэта не будет оставлять мысль вывести в романе «дом Всеволожских». А рядом были виднейшие музыканты тех лет – А. А. Алябьев, А. Н. Верстовский, А. Е. Варламов. Всеволожский сам был превосходным певцом, а в его семье музыкальные традиции передавались из поколения в поколение.

Точнее всего сказал о существе того, что делал Никита Всеволожский, декабрист Михаил Фонвизин в своих показаниях на следствии по поводу событий на Сенатской площади: «Члены Союза учреждали и отдельные от него общества, под влиянием его духа и направления; таковы были общество военное, которого члены узнавали друг друга по надписи, вырезанной на клинках шпаг и сабель: „За правду“, литературные – одно в Москве, другое в Петербурге, последнее под названием зеленой лампы, и две масонские ложи, из которых большинство братии состояло из членов Союза Благоденствия». Поэтому, обращаясь к членам созданного Никитой Всеволожским общества, Пушкин с особым значением мог написать:

Для вас, союзники младые,Надежды лампа зажжена!

И последние годы жизни одного из ближайших союзников поэта и декабристов были связаны с селом на веселой речке Самотышке.

«Бояре висячие»

О картине ничего не было известно: ни имени художника, ни названия. То есть они, конечно, были. Были когда-то. Но живописец не оставил своего имени на холсте, и оно забылось, а сюжет стал определяться условно. Пожилой мужчина с гривой седых, падающих на плечи волос, с растрепанной бородой, в остроконечной короне и с трезубцем в правой руке. Конечно, не портрет. Скорее, изображение мифологического существа – древнегреческого бога морей Посейдона или Нептуна, как его называли римляне.

Это ему полагалось иметь длинные седые волосы, олицетворявшие потоки воды, корону в знак власти над всеми морскими стихиями и трезубец, способный в мгновение ока воцарять тишину на океанах или вызывать бурю. «Нептун» – так и был назван холст, хранящийся в запасниках Третьяковской галереи.

Третьяковка не богата живописью петровских лет. Сам П. М. Третьяков заинтересовался прошлым русского искусства поздно, да и специальными розысками относящихся к нему произведений не занимался. Все остальное пришло после 1917 года путем присоединения к галерее других художественных собраний, вроде И. Е. Цветкова, случайных поступлений и закупок. Другое дело – Русский музей, с момента своего основания рассчитанный на полноту обзора всей художественной истории, пополнявшийся из неисчерпаемых фондов императорских дворцов.

Наверное, поэтому исследователи-москвичи не слишком охотно брались за изучение искусства петровского времени: не ездить же за материалами в другой город, пусть еще недавно совсем близкий и доступный, когда своего, хоть иного, полным-полно. Но мне постоянно приходилось работать в Петербурге-Ленинграде. Впечатления от живописи начала XVIII века были слишком свежи и ярки. Московский «Нептун» явно напоминал тех грубоватых, сильных людей с крупными лицами, могучими руками и пристальным взглядом – современников Петра, чьи портреты висели в Петровской галерее Зимнего дворца, встречались в залах Русского музея.

...Скупые солнечные лучи сквозь переплетенные хитроумными решетками рамы церковных окон, теснота старого придела, путающиеся под ногами ступеньки – там был вход, там амвон, там иконостас. Сладковатый запах ладана, неистребимая синеватая его дымка в парусах почерневших сводов. Когда-то тихая и уютная церковь Николы в Толмачах, где десятки лет советского режима Третьяковская галерея держала свои картины и скульптуры. И среди этого разнобоя картин, больших, маленьких, огромных, таких разных по времени, почеркам художников, сюжетам, лицо, жесткое, сильное, почти суровое, прошедшего большую часть своей жизни человека.

Н.х. Я.Ф. Тургенев (ум. 1695). Конец XVII – начало XVIII в.