Боярские дворы

«У нас такое время, когда, к несчастью, нет уже никакого оправдания, не лучше Турков: когда б прислали петлю, должны б удавиться», – напишет в «Записках» Н. Б. Долгорукова-Шереметева. Результаты нового следствия подтвердили правоту ее слов. И. Д. Долгоруков и с ним некоторые его родственники были колесованы в версте от Новгорода, на Скудельничьей горе, 8 ноября 1739 года. Он стал к этому времени, по словам очевидцев, дряхлым стариком. Два его брата были приговорены к урезанью языков и вечной ссылке: Александру назначалась Камчатка, Николаю – Охотск. В связи со смертью Анны Иоанновны экзекуция была отменена, но указ об отмене опоздал – оба брата лишились языка. Ссылка тоже оказалась недолгой: вступившая на престол Елизавета Петровна помиловала всех Долгоруковых и вернула им ранее конфискованные владения.

Из многочисленных владельцев села едва ли не одна эта супружеская пара предпочла Волынское более почетным семейным усыпальницам: А. Н. Хвощинская, скончавшаяся в 1860 году, и умерший ровно через год ее муж Александр Авраамович, как гласят надгробные надписи. Трудно сказать, почему именно они отдали предпочтение Волынскому, хотя пробыли его владельцами всего около года – раньше село принадлежало Хвощинскому-старшему, женатому на рано умершей Софье Михайловне Горчаковой. И вместе с Хвощинскими закрывалась интереснейшая, собственно пушкинская, страница в истории Волынского. Через С. М. Горчакову Хвощинские были теснейшим образом связаны с окружением великого поэта. Товарищи по лицею... Их трудно назвать сколько-нибудь близкими друзьями, и исследователи склонны подвергать сомнению утверждение об этом Александра Михайловича Горчакова, родного брата С. М. Хвощинской. Тем не менее именно в горчаковском альбоме сохранился самый ранний из автографов Пушкина – прозаический перевод стихотворного отрывка Прадона, сделанный в 1811 году. Приятеля лицейских лет А. С. Пушкин вспоминал, особенно в ранний период творчества, достаточно часто и с большим теплом:

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,Хвала тебе – Фортуны блеск холоднойНе изменил души твоей свободной:Все тот же ты для чести и друзей.

Последняя встреча в селе Пещурове, на Псковщине, в том же 1825 году, когда было написано и «19 октября», оставила, правда, неприятное впечатление. Может быть, Пушкин ждал более живого отклика на те отрывки из «Бориса Годунова», которые решился прочесть. Может быть, на Горчакове все-таки сильнее, чем прежде, сказывались его служебные успехи. В будущем министр иностранных дел, канцлер, приобретший за царедворческие свои заслуги титул «светлейшего», он все труднее раскрывался для давних знакомых. А между тем это в его архиве была обнаружена неизвестная пушкинская поэма «Монах» и многие другие автографы. Пушкин обращается к имени Горчакова в своих стихах «Пускай, не знаясь с Аполлоном», «Встречаюсь я с осьмнадцатой весной», «Питомец мод, большого света друг», «Пирующие студенты».

Независимо от А. М. Горчакова складываются отношения Пушкина с сестрой лицейского приятеля и Софьи Михайловны Хвощинской – Еленой Михайловной, вышедшей замуж за князя Г. М. Кантакузина. Впервые поэт познакомился с ней во время ее визита в лицей 12 апреля 1814 года. В течение 1820–1821 годов он бывает в доме Кантакузиных в Кишиневе и посвящает хозяйке, как считают некоторые исследователи, строки «Красавице, которая нюхала табак». Но совершенно особый интерес представляет для него сам Г. М. Кантакузин. Участник Отечественной войны 1812 года, он был одним из руководителей гетерии, о чем А. С. Пушкин вспоминает и в своей повести «Кирджали», и в заметках о восстании Ипсиланти. По-видимому, Г. М. Кантакузин не чуждался и поэзии, вот только знал ли Пушкин об этом его увлечении?

Среди произведений прославленного в те годы композитора А. А. Алябьева пользовался особым успехом романс «Один еще денек». На музыкальном автографе композитором была сделана надпись: «Романс сочинен в 1815 году, когда я был в гусарском полку». Другая и тоже авторская надпись удостоверяет, чьим текстом воспользовался А. А. Алябьев: «Слова К. Кантакузина», иначе говоря, князя Кантакузина. Тот же текст привлек внимание и других музыкантов, в частности арфиста и пианиста Н. де Витте, откликнувшегося на романтические настроения конца Отечественной войны.