Большие батальоны. Том 2. От финских хладных скал…

— А я вот что соображаю, — сказал генерал-пограничник, кое-что знающий об оперативной работе на сопредельной территории. — Вдруг это действительно «левые ребята»? Не президентские, сами по себе. Может быть, даже иностранцы. Это ведь многое объясняет…

— Всё, стоп! Мы зачем собрались? — вдруг спохватился Фёдор Давыдович. — Расфилософствовались! Дело делать надо!

Совсем ведь не для праздной болтовни с ничего не решающими людьми он сюда приехал вместе с Гнединым. Хотел получить у Батарчука из первых рук информацию о случившемся на «ЗИЛе», мнение профессионалов о перспективах узнать и забрать с собой половину батальона, чтобы надёжно прикрыть район расположения истинного Центра всей акции. Есть там своя охрана, но в том и беда, что у каждого из членов «Совета директоров», на привычном языке выражаясь, — своя. А общей нет, и единого командира тоже нет. До сих пор. Вот Фёдор Давыдович и прикинул, что, имея под рукой сколоченное и только ему (ну, и Гнедину тоже) подчиняющееся подразделение, на любой поворот событий можно будет реагировать с «правильной» точки зрения. То есть — его собственной.

Только он собрался отдать Батарчуку соответствующий приказ, как сначала в отдалении коротко треснули несколько одиночных выстрелов и автоматных очередей, а потом сразу загремело по всему периметру. Будто началась та самая войсковая операция, о невозможности которой они только что говорили. Частые и многочисленные выстрелы «РПГ-7», «Громов», «Вампиров» и прочего создавали у не слишком компетентного человека впечатление нормальной артиллерийской подготовки.

— …мать! — только и успел выдохнуть Батарчук, хватая прислонённый к тумбе стола «никонов» с подствольником. Одновременно пронзительно зазвонил полевой телефон на тумбочке.

Подполковник схватил трубку, послушал, бурея лицом. Потом швырнул её мимо аппарата, сам так ничего и не сказав. А что говорить? Что надо стоять насмерть, все и так знают, а руководить боем, не представляя его общей картины, — он не ясновидец!

— Вот и пипец нам, — сказал, как выплюнул, кривя рот. — База атакована по всему периметру, огневое и численное превосходство противника подавляющее…

— И что?

— Уё… надо, вот что! Получится, нет — увидим. У меня здесь три БТРа за углом, пятнадцать человек охраны. Запрыгиваем — и на прорыв полным ходом. Если в огневой мешок не влетим, вырвемся. Нет — туда нам и дорога…

— А оборону наладить? — дёрнулся было генерал, последние пятнадцать лет просидевший по кабинетам с коврами, плазменными панелями и как надо отдрессированными секретаршами. Воровать и интриговать наловчился виртуозно (одни погранзаставы в Москве и Питере — золотое дно, на три жизни султану Брунея хватит), а как воевать в чистом поле — забыл напрочь. В Чечню и вообще на Кавказ ни разу не выезжал, даже за орденами и «боевыми». И так всё, что хотелось, в кабинет приносили — два ордена Мужества, к примеру, пять наградных пистолетов, вагон и маленькую тележку кубачинского, грузинского, турецкого, персидского холодного оружия…

А сейчас вспоминать надо, экстренно, как под огнём бегают и ползают…

На базе было не меньше десятка трёхэтажных казарм, складских и иных хозяйственных помещений, боксы для автобронетехники, две капитальные каменные будки, узел связи, столовая и культурно-развлекательный центр. Если в них грамотно занять оборону, да ещё ходы сообщения между корпусами проложить — обороняться можно, как в Бресте: месяц не месяц, но неделю точно.

Но на такую оборону, во-первых, железная мотивация нужна — «Погибаю, но не сдаюсь! Прощай, Родина!», а во-вторых — полная отмобилизованность, внутренняя и внешняя. Четыре сотни «контртеррористов», не полевых солдат, и мысли не допускали, что воевать придётся здесь, в своих казармах и на своих аллейках и лужайках. Их несколько лет подряд учили атаковать, выбивать противника из жилых домов и специально укреплённых пунктов, добивать пленных контрольным выстрелом или, нацепив наручники, тащить в автозаки. Для полноты образования и соответствия «бренду» — спецназ УИТУ всё-таки — подавлять бунты в местах лишения свободы тоже учили.

Но вышло несколько иначе, чем ещё вчерашним утром планировалось, отчего и настроение царило в лагере достаточно нервное. За две скоротечные операции — взвод «двухсотых». Такое никакая теория не предусматривала. И какая теперь, к чёрту, дисциплина? Все тут офицеры, все злые, каждый на себя прикидывает судьбу тех, кто в чёрных пластиковых мешках ночь коротает. Кто-то к слову вспомнил злую и меткую ма́ксиму: «За деньги легко убивать, но мало кто согласен за деньги умирать» — и немедленно схлопотал по морде. Еле растащили оппонентов, и не гарантия, что «инцидент исперчен», как Маяковский острил.

Под такие настроения особо не раскомандуешься. Командиры и не пытались. С самого вечера тут и там возникали торопливые поминки по «предательски убитым» товарищам, спиртного хватало, не в клубном буфете, так по окрестным магазинам, пять минут езды на «бэхе». И личный транспорт имелся, вся парковка иномарками заставлена.