Большие надежды (без указания переводчика)

— А потомъ милый Пипъ, мн было утшеніемъ и наградою знать про себя, что я длаю джентельмена. Пускай себ рысаки колонистовъ обдаютъ меня грязью и пылью, пока я тащусь пшечкомъ; что я говорю себ тогда? я говорю себ: «я длаю джентельмена, почище васъ всхъ!» Если кто изъ нихъ скажетъ: «онъ, дескать, былъ колодникомъ недавно, и какъ ни счастливъ, а все таки грубый, необразованный человкъ,» а я ему въ отвтъ:- «если я не джентельменъ и неучъ, за то у меня есть настоящій джентельменъ. Вс вы здшніе, простые; кто изъ васъ воспитанный лондонскій джентельменъ?» Такъ то я себя поддерживалъ. Такъ то я постоянно имлъ на ум, что, рано или поздно, я пріду къ своему мальчику, полюбуюсь имъ и откроюсь ему.

Онъ положилъ мн руку на плечо. Я содрогнулся при мысли, что, пожалуй, рука эта обагрена кровью, по крайней мр, я не былъ увренъ въ противномъ.

— Не легко мн было, Пипъ, и не безопасно оставлять т края. Но я пламенно желалъ съ вами видться, и чмъ трудне было исполнить мое желаніе, тмъ оно становилось сильне; я твердо ршился хать сюда, во что бы то ни стало. И пріхалъ. Да, мальчикъ, я таки пріхалъ!

Я старался собрать свом мысли, но не могъ; я былъ ршительно ошеломленъ. Я былъ такъ озадаченъ, что не помню, къ чему боле прислушивался — къ его ли словамъ, или въ завываніямъ втра на двор; я не различалъ его голоса даже теперь, какъ онъ стихъ, отъ шумнаго голоса бури.

— Куда вы меня денете? вдругъ спросилъ онъ:- меня куда нибудь да надо же девать, мой мальчикъ.

— Гд васъ уложить спать? спросилъ я.

— Да, мн надо выспаться и — хорошенько, отвчалъ онъ:- потому, что меня качало и мочило водою цлые мсяцы.

— Моего друга и товарища нтъ дома, сказалъ я:- вамъ придется занять его комнату.

— А онъ завтра не воротится?.

— Нтъ, отвчалъ я, все еще безсознательно, несмотря на вс усилія собрать свои мысли:- нтъ, не завтра.

— Потому что, видите ли, мой добрый мальчикъ, сказалъ онъ, понижая голосъ и выразительно дотрогиваясь пальцемъ до моей груди: надо быть осторожнымъ.

— Почему же осторожнымъ?

— Потому что это — смерть, видитъ Богъ.

— Что смерть?

— Я сосланъ на всю жизнь. Воротиться на родину — это смерть. Послднее время слишкомъ много возвращалось народу оттуда, и меня наврно повсятъ, если откроютъ.

Только этого и недоставало: несчастный мало того, что наложилъ на меня тяжкое бремя своихъ благодяній, теперь рисковалъ жизнію, чтобъ видться со мною и вручить свою участь въ мои руки! Питай я къ нему пламенную любовь, вмсто отвращенія, будь онъ для меня предметомъ восхищенія и нжной привязанности, а не омерзенія, и тогда подобнаго извстія было бы достаточно, что бы сдлать меня несчастнымъ. Но тогда, покрайней мр, пещись о его безопасности, было бы естественною потребностью моего сердца.

Первою моею заботою было закрыть ставни, чтобъ снаружи не видно было свта въ моей комнат, потомъ запереть дверь на ключъ и на запоръ. Онъ покуда стоялъ у стола и лъ сухари, запивая ромомъ; моему воображенію живо представился колодникъ на болот, я ожидалъ, что вотъ онъ нагнется и станетъ пилить себ ногу.

Я тщательно задлалъ вс выходы изъ Гербертовой комнаты, кром дверей въ мою комнату, и тогда только предложилъ ему идти спать. Онъ охотно согласился, и попросилъ только у меня моего «джентльменскаго блья», чтобы надть его на другое утро. Я вынулъ блье и положилъ у его изголовья; кровь снова застыла въ моихъ жилахъ, когда онъ, на прощаніе, протянулъ мн об руки.

Не помню, какъ я ушолъ отъ него, и безсознательно сталъ поправлять огонь въ камин, не смя ложиться спать. Съ часъ, я простоялъ такимъ-образомъ, слишкомъ ошеломленный, чтобъ собраться съ мыслями и обсудить свое положеніе, но, наконецъ, пришло сознаніе моего горестнаго положенія, сознаніе, что великолпное зданіе моихъ надеждъ разрушено на вки.

Расположеніе ко мн миссъ Гавишамъ — пустая бредня; Эстелла вовсе мн не назначена; меня терпли въ Сатисъ-Гаус, только какъ пугало для жадной родни, какъ чучело съ механическимъ сердцемъ, надъ которымъ Эстелла могла упражняться, за не имніемъ другой практики; вотъ первыя представившіяся мн мысли. Но прискорбне всего было думать, что я покинулъ Джо изъ за колодника, виновнаго въ, Богъ всть какомъ, преступленіи, котораго каждую минуту могли схватить у меня въ комнат и повсить на Смивильд.

Теперь я не за что въ свт не воротился бы къ Джо, ни за что не воротился бы къ Бидди; я думаю, просто потому, что гнусность моего поведенія не давала мн здорово обсудить ничего на свт. Никакая мудрость въ свт не могла бы замнить мн утшеніе, каикъ бы мн служила ихъ простая, безъискуственная преданность; но теперь ужъ никогда, никогда не возвратить потеряннаго.