Большие надежды (без указания переводчика)

Въ это письмо вложена была росписка въ полученіи моего долга, за который меня хотѣли посадить въ тюрьму. До этой минуты я полагалъ, что кредиторы оставили меня въ покоѣ, дожидаясь моего выздоровленія. Я и не воображалъ-себѣ, чтобъ Джо заплатилъ мои долги, однако, росписка была на его имя.

«Что же мнѣ теперь оставалось дѣлать? Послѣдовать за нимъ на старую, добрую кузницу; открыться ему во всемъ и привести въ исполненіе свои планы?»

Планы эти были немногосложны. Я просто пойду къ Бидди, открою ей, какъ я раскаяваюсь въ своей неблагодарности, какъ я потерялъ все, на что когда-то надѣялся; напомню ей, какъ она была нѣкогда откровенна со мною. Потомъ я ей скажу: «Бидди, мнѣ кажется, вы когда-то меня любили, и мое бѣдное сердце никогда не было такъ мирно и покойно, какъ въ то время, когда я былъ съ вами. Если вы только можете меня снова полюбить, хоть вполовину столько, какъ прежде; если вы можете взять меня со всѣми моими недостатками и разочарованіями и простить меня, какъ заблуждавшееся дитя, то я надѣюсь, Бидди, я стою васъ теперь болѣе, немного болѣе, чѣмъ прежде. Отъ васъ, Бидди, зависитъ моя будущность: если вы желаете, я останусь работникомъ на кузницѣ у Джо, или займусь чѣмъ другимъ по сосѣдству, или, наконецъ, мы поѣдемъ далеко, далеко на Востокъ, гдѣ мнѣ предлагаютъ мѣсто, которое я не могъ принять, не зная вашего отвѣта. Итакъ, милая Бидди, если вы рѣшитесь быть спутницею моей жизни, то, конечно, вы сдѣлаете ее лучшей, а меня самого сдѣлаете человѣкомъ. Я, съ своей стороны, употреблю всѣ старанія, чтобъ ваша жизнь была счастлива».

Вотъ въ чемъ состояли мои планы. Черезъ три дня, когда я уже совершенно-хорошо себя чувствовалъ, я отправился на старую кузницу, чтобъ привести ихъ въ исполненіе. Какъ я успѣлъ въ этомъ — вотъ все, что мнѣ остается разсказать.

LVIII

Вѣсть о томъ, что мои блестящія надежды рушились, достигла моей родины до моего пріѣзда. Въ Синемъ Вепрѣ все уже было извѣстно и я замѣтилъ значительную перемѣну въ обращеніи прислуги со мною. Пока считали меня будущимъ богачемъ, очень старались заискивать мое расположеніе, теперь, узнавъ, что я лишился состоянія, совершенно охладѣли ко мнѣ. Я пріѣхалъ туда вечеромъ, очень уставши отъ поѣздки, которую я прежде дѣлалъ шутя. Хозяинъ Вепря объявилъ мнѣ при входѣ, что не можетъ мнѣ дать прежнюю мою спальню, которая уже занята кѣмъ-то (вѣроятно имѣвшимъ большія надежды), и потому отвелъ мнѣ скверную каморку, надъ каретнымъ сараемъ, за голубятникомъ. Впрочемъ, я здѣсь такъ же хорошо спалъ, какъ и въ лучшей комнатѣ Вепря, и сны снились мнѣ не хуже прежнихъ.

Рано утромъ, пока приготовляли мнѣ завтракъ, я отправился погулять, чтобъ взглянуть на Сатис-Гаусъ.

На воротахъ, и на окнахъ виднѣлись объявленія о продажѣ, на слѣдующей недѣлѣ, съ аукціоннаго торга, мебели и разной домашней утвари. Домъ же продавали, какъ старый строительный матеріалъ, на сломъ. Надъ пивоварней красовалась большими бѣлыми буквами надпись «1-й участокъ», а надъ домомъ, столько лѣтъ закрытымъ, «2-й участокъ». Были еще надписи и на другихъ постройкахъ, а завядшія вьющіяся растенія, сорванныя со стѣнъ, чтобы яснѣе выказать надписи, теперь валялись въ пыли. При входѣ въ ворота, я оглянулся съ непріятнымъ чувствомъ незнакомца, неимѣющаго ничего общаго съ окружающими его предметами, и замѣтилъ аукціонернаго писца, расхаживавшаго по бочкамъ и считавшаго ихъ для джентельмена, который, держа въ рукахъ перо, составлялъ опись; вмѣсто письменнаго стола ему служили кресла на колесахъ, которыя я такъ часто каталъ, напѣвая «дядя Клемъ».

Вернувшись къ завтраку въ столовую Синяго Вепря, я засталъ тамъ мистера Пёмбельчука, разговарившаго съ хозяиномъ. Не исправившись, повидимому, и послѣ недавняго печальнаго приключенія, онъ дожидался меня и, при моемъ входѣ, обратился ко мнѣ со слѣдующими словами:

— Молодой человѣкъ, сожалѣю, что вы обѣднѣли. Но иначе и ожидать было нечего! Но иначе и ожидать было нечего!

При этомъ, съ важнымъ видомъ, будто прощая меня, онъ протянулъ мнѣ руку, которую я нехотя пожалъ, ибо былъ слишкомъ изнуренъ, чтобъ ссориться съ нимъ.

— Уилліамъ, сказалъ Пёмбельчукъ лакею:- подай лепешекъ!

Угрюмо усѣлся я завтракать, но, не успѣлъ я еще протянуть руку къ чайнику, какъ Пёмбельчукъ, стоявшій рядомъ со мной, схватилъ его и налилъ мнѣ чаю, съ видомъ благодѣтеля, нехотѣвшаго покинуть меня до конца.

— Уилліамъ, сказалъ онъ: — подай соли. Въ прежнее счастливое время, продолжалъ онъ, уже обращаясь ко мнѣ я думаю вы употребляли сахаръ? Не пили-ли вы также и чай со сливками? Да! Уилліамъ, принеси крессу.

— Благодарю васъ, отвѣчалъ я отрывисто:- я не ѣмъ крессу.

— Вы не ѣдите? возразилъ мистеръ Пёмбельчукъ, вздыхая, какъбудто онъ полагалъ, что въ настоящемъ моемъ бѣдномъ положеніи мнѣ кресса была самая приличная ѣда: — однако вамъ надо довольствоваться простыми земными плодами. Ничего не приноси, Уилліамъ.