Бонапарт. По следам Гулливера

Наполеон не любил вида крови. Хотя к стонам умирающих солдат относился спокойно, считая смерть на поле боя самой достойной. И не был садистом, предпочитая кровавой мясорубке мирные переговоры. Горы трупов – вина никчемных дипломатов. Бонапарт был отменным стратегом. Искусным, многоплановым, фантазийным. Он являлся непревзойденным мистификатором боя. И эта мистика проявлялась уже в том, что на замену разбитым полкам и батальонам всегда будто из ниоткуда появлялись свежие, которые разбивали врага. Поле сражения как лакмусовая бумажка выявляло его талант во всей красе. И десятки выигранных баталий сделали этого отчаянного драчуна непобедимым полководцем.

Здесь, на острове, Наполеону вдруг показалось, что он вновь слышит далекие звуки фанфар, призывающих к атаке. Вот и барабанная дробь… топот тяжелой конницы… запах пороховой гари… Уже битый час, находясь в большой медной ванне, наполненной горячей водой, он наслаждался этими звуками. В руке держал какой-то трактат, но не читалось. Сейчас все мысли были заняты новым губернатором. Их отношения как-то сразу не заладились. И это понятно: говорить с собой подобным тоном Пленник не позволит даже этому… как его?.. Хадсону Лоу! Если с чем-то не согласны, сэр, предоставьте либо свободу, либо… палача!

Как и предполагал, этот чванливый генералишка оказался из посредственных. Значит, сумасброд. Ох, как пахнет дракой…

Вздохнув поглубже, он надолго задержал дыхание и погрузился в блаженную теплоту…

* * *

Дураки редко становятся генералами. Скажем конкретнее: стать генералом слабоумному не по силам; зато ущербному — запросто. Действующий военачальник не может быть идиотом по определению, разве что ущербным: пьяницей, отпетым негодяем, трусом, развратником, ворюгой… Хадсон Лоу был из ущербных. Генерал слыл крайне нерешительным, трусливым и завистливым. Все, как говорится, в одном букете. Отсюда и сложные отношения с собственным окружением, с местными жителями и, конечно, со знаменитым Пленником.

С самого первого дня этот британский губернатор принялся, что называется, «возводить баррикады». По-ефрейторски, растаптывая кованым сапогом доверительные отношения сторон, установившиеся до этого на острове. Несколько дней своеобразной рекогносцировки – и на Святой Елене возникает мощное государство в государстве со столицей в так называемом Плантейшн-хаусе (Колониальном доме). «Губернатор» – лишь внешняя оболочка, дабы отвечать правилам приличия, особенно в глазах иностранных эмиссаров. На самом деле Хадсон Лоу – абсолютный монарх, этакий Pontifex maximus местного розлива. Для островитян – именно так. Отныне имя губернатора в этих местах звучит почти как «Его Величество» на материке.

Правда, имелась одна неувязка: как бы значимо ни звучало словосочетание «губернатор сэр Хадсон Лоу», здесь, на Святой Елене находился… настоящий Император. Да, свергнутый. Да, Пленник. Так что, как сейчас бы сказали, нелегитимный. Но это был единственный в своем роде монарх – Наполеон Бонапарт. Мало кто из местных слышал о Фридрихе Великом или Вильгельме Завоевателе, зато о Бонапарте слышал каждый. Даже на этом забытом Богом острове Наполеона так же боялись, как и восхищались им.

И тут возникает серая фигура некоего Хадсона Лоу. Заурядного британского генерала, позера, приспособленца, в вассалах которого, как ему видится, должен бегать свергнутый «узурпатор». Кем же тогда надлежало стать господину вчерашнего повелителя мира? От радужных перспектив у британского генерала кружилась голова. Смущало одно: когда у него вдруг начиналось головокружение, все заканчивалось не так радужно. Впрочем, поначалу об этом не думалось…

Под стать губернатору оказалась и губернаторша. Сорокапятилетний Хадсон Лоу женился на Сьюзен Джонсон незадолго до отъезда на остров Святой Елены. Урожденная Лэнси, она была дочерью губернатора одной из британских колоний и вдовой полковника Джонсона, от брака с которым у нее росло двое дочерей. Женщина «бальзаковского возраста», Сьюзен сильно молодилась и злоупотребляла двумя вещами – пудрой и виски. Тем не менее за время пребывания четы на острове миссис Лоу подарит губернатору еще одну дочь и сыночков-близнецов (выживет лишь один). Для «первой леди» (или, как ее здесь назовут, Миледи) в Плантейшн-хаусе разработан настоящий церемониал по приему гостей, прогулкам, нарядам. Из резиденции она выезжает исключительно с супругом либо в гордом одиночестве. (Но ни в коем случае не со взрослыми дочерьми, присутствие которых рядом, по мнению Миледи, делает их мать «старухой».) Как правило, в сопровождении конной охраны в лице офицера-адъютанта.

«Какое ничтожное тщеславие, – возмущался, вспоминая об этом, полковник Горрекер. – Разве могла она еще несколько лет назад даже мечтать о таком ранге и таких почестях и о том, чтобы джентльмен исполнял при ней обязанности лакея?»