Бонапарт. По следам Гулливера

От награбленного трещали повозки. Все эти перегруженные телеги и кареты с первых же дней движения не предвещали ничего хорошего. И это при том, что лошадей катастрофически не хватало даже для кавалерии! Каждый день марша усиливал опасения, что рано или поздно все эти обозы придется бросать. Но не сейчас, понимал Наполеон, а позже, когда сил тащить их дальше не останется. Как не останется и лошадей, нехватка которых сильно ощущалась уже при выходе из Москвы.

Но это было только начало. Далее следовало отступать.

За месяц с небольшим, проведенный Наполеоном в Москве, он трижды сообщал царю Александру о своем желании заключить с русскими мир. Первый раз это было сделано через начальника Воспитательного дома генерал-майора Ивана Тутомлина. Однако ответа из Петербурга не последовало. Вторая попытка договориться была предпринята через отставного капитана Ивана Яковлева[207], которого Наполеон знал по его брату Льву Алексеевичу, бывшему до войны посланником при Вестфальском короле. Но и на этот раз Александр не ответил.

Последней надеждой был маркиз де Лористон, бывший посол Франции в России, посланный «с особой миссией» в Тарутинскую ставку Кутузова. Визит Лористона оказался провальным. Старая лиса Кутузов продолжал вилять хвостом, заметая следы и ускользая от очередного сражения. Крупная баталия, как считал фельдмаршал, русским была ни к чему. Время, которого так не хватало и которое теперь тикало против французов, делало свое дело. На носу была зима, кони ежедневно дохли сотнями, попадая в солдатский котел. И это при том, что в начале кампании Наполеон имел 182 тысячи лошадей. А вот при выходе из Москвы, как ему докладывали, тягловой силы набралось едва… 15 тысяч; причем из этой капли к боевой кавалерии можно было отнести лишь 5 тысяч голов.

Ничего удивительного, что из 1372 орудий, числившихся у Наполеона в начале отступления, реально в строю осталось лишь 360. Остальные куда-то исчезли.

У русских по конной части все обстояло с точностью до наоборот.

Из донесения фельдмаршалу Кутузову главноуправляющего по продовольственной части сенатора Ланского: «Во исполнение повеления Вашей светлости от 6 октября 1812 года… честь имею доложить: в армии вьючных и подъемных лошадей состоит 47 931 и наравне с подъемными пушечных и офицерских – 18 313, а всего – 66 244 лошади».

Французские генералы, да и сам Наполеон, отдавали себе отчет в том, что впереди их ждет зима. Но, оказавшись в России впервые, они понятия не имели, какая она, настоящая русская зима…

* * *

Наполеоновские войска по Старой Калужской дороге двигались на Калугу. Лазутчики партизанского отряда капитана Сеславина[208] сообщили, что противник идет через Боровск на Малоярославец.

Пленный гвардейский унтер-офицер рассказал Сеславину следующее: «Четыре уже дня, как мы оставили Москву. Тяжелая артиллерия и кавалерия, утратившая лошадей, и все излишние тяжести отправлены по Можайской дороге под прикрытием польских войск Понятовского. Завтра главная квартира императора будет в Боровске. Далее войска направляются на Малоярославец».

На пути неприятеля должны были стать части генерала Дохтурова, которому Кутузов приказал уничтожить врага. Возможно, Дохтуров и выполнил бы приказ фельдмаршала, если б не одно обстоятельство: в районе Фоминского, куда выдвинулся навстречу французам Дохтуров, оказался не десятитысячный французский отряд (как сообщили партизаны), а вся вражеская армии во главе с самим Наполеоном. Пока шли, выяснилось и другое: за прошедшее время французы уже вошли в Боровск, южнее Фоминского. Таким образом, корпусу генерала Дохтурова ничего не оставалось, как стремительным маршем идти на Малоярославец, чтобы опередить Наполеона. Иного выхода просто не было. Взятие Наполеоном Калуги для русской армии оказалось бы невосполнимой утратой, ведь именно там находились основные продовольственные запасы, которые, как свидетельствовал калужский губернатор Каверин, «стекшиеся к транспорту армии расположены были на той стороне реки Оки верст на шесть или еще более в великом множестве».