Братья. История масонства в России

И самая главная его заслуга перед Университетом — это то, что он углядел в Николае Ивановиче Новикове великого издателя и деятеля книжного, и перетащил его в Москву, дал ему в аренду университетскую типографию, которая была на Моховой, один из корпусов, а второй — прямо на Красной площади. Вот Николай Иванович, он и способствовал огромному подъёму престижа Университета, поскольку Университет сделался настоящим светочем просвещения, благодаря количеству и качеству, издаваемых Новиковым книг.

Н. АСАДОВА: Я хочу напомнить нашим слушателям, может быть, кто-то не слушал наши прошлые передачи, но мы уже делали передачу о Новикове, и там более подробно о нём говорили. Вы можете прочитать расшифровку этой передачи или послушать на подкастинге на сайте «Эхо Москвы». У меня такой к Вам вопрос. Я знаю, что до Московского Университета, до его возникновения, не было места, где бы учили преподавателей, где бы готовили преподавателей. И в Московском Университете возникла учительская семинария так называемая.

И это было первое педагогическое образовательное заведение в России.

Л. МАЦИХ: Первое в своём роде. К этому периоду очень часто относится слово «первое». Всё же делало первые шаги. Карамзин писал, мы, кстати, ещё о нём поговорим сегодня, я надеюсь. «Пётр россам дал тела, Екатерина — души». То есть, в тот момент формировалась некая «национальная душа», национальная ментальность. И дух той России, в продолжение которой мы и живём. Не было профессоров своих, не было преподавателей университетского уровня. Их приходилось приглашать из-за границы. И нужно было учить своих.

Николай Михайлович Карамзин

Действительно, возникла первая педагогическая семинария и первая переводческая семинария, там же, при Университете. Это всё стараниями масонов и Ивана Георгиевича Шварца, Николая Ивановича Новикова, Гамалея, Лопухина и их сиятельных покровителей, князей Репниных, Голицыных. Всё это были масоны, разумеется. Поскольку не масонам не было дела до народного образования. Масоны были людьми, максимально заинтересованными в том, чтобы народ вышел из косности и дикости, в которой он пребывал и не осознавал её даже, к новым горизонтам европейского просвещения.

Пока это совпадало с целями двора, Екатерина всячески масонам помогала. Но вот в устройстве семинарии и учительской, и переводческой, без инициативы масонов, без их денег, без сбора средств и без их живейшего непосредственного участия, ничего бы с места не сдвинулось.

Н. АСАДОВА: Насколько мне известно, Екатерина уже в тот момент, когда была создана учительская семинария, уже пошёл какой-то разлад с Императрицей, и вскоре она создала какую-то параллельную структуру, где тоже готовили преподавателей. Если говорить о Московском Университете и об учительской семинарии, которая в нём находилась, насколько я понимаю, её курировал Шварц.

Л. МАЦИХ: Да, это было его детищем, он был отцом-основателем этого дела. А насчёт конфликта Екатерины с масонской семинарией, тут такая штука. Всякая власть стремится контролировать все формы жизни, а российская стремится это делать абсолютно. Поэтому Екатерина, при всём её показном либерализме, она, конечно, пыталась на всё наложить свою державную десницу. Она попыталась создать свою параллельную структуру подготовки кадров. Ничего не вышло, однако.

Масонская структура оказалась очень жизнеспособной. И эта семинария показала великолепие подготовленных кадров.

Н. АСАДОВА: Как это происходило? Чем это отличалось от того. Что создавала Екатерина? Кто там был преподавателями, кого брали в ученики? Как это происходило?

Л. МАЦИХ: Раз уж Вы так ставите вопрос, то я ничего не скрою. Дело в том, что университеты к тому моменту, когда они в России создавались, на Западе они существовали почти полтысячи лет. И была накоплена традиция. Кроме того, на Западе церковь католическая выступала в каком-то смысле союзником просвещения. Кроме того, языком просвещения была латынь — официальный язык католической церкви. Поэтому из образованных монахов рекрутировались и преподаватели, и доктора, и богословия и иных светских наук.

Н. АСАДОВА: Но ведь и на латыни тогда уже даже в Европе, говорили очень немногие.

Л. МАЦИХ: Никто не говорил. Это был язык образованности. Но именно в этом была его притягательность и сила. Он был вневременной язык передачи знаний. В России теоретически таковым должен быть греческий, поскольку церковь православная греческая, но кто ж там его знал! Единицы из учёнейший архиереев знали и какие-то учёные монахи. Но духовенство, а тем более миряне, никто. И эта ситуация обусловила разрыв цивилизационный между истоками религии и между нынешним состоянием. Поэтому православие никак не могло быть союзником российского просвещения.