Братья. История масонства в России

Л. МАЦИХ: Вот с церковью у него были более сложные отношения. С религией у него были отношения абсолютно безоблачные. Но он считал, как многие, кстати, масоны… У него индивидуальная религиозная доктрина — он верил в свои особые отношения с богом. Он говорил солдатам: Бог наш генерал. А они говорили ему: а ты кто, Александр Васильевич? — Они с ним на «ты», они видели в нем не барина, а командира. А он в них видел не рабов, а младших товарищей. Это тоже была абсолютная революция по тем временам. И он говорил такие фразы, которые ужасали армейских попов, которые писали на него жалобы. — «А я наместник божий». Обычный человек, церковный, так бы не сказал. На него, кстати, жаловались всю жизнь. Он все время был объектом постоянной зависти, непонимания, злобных, ядовитых жалоб…

Н. АСАДОВА: А некоторые просто его юродивым считали.

Л. МАЦИХ: Да. Маска юродства, она тоже помогала ему избегать многих критических стрел. Но он был не юродивым в христианском смысле. Это тоже его очень отличало от, скажем, классического образа русского юродивого, известного нам по литературе. Он был не юродивый Христа ради, и даже не юродивый правды ради, а он был человеком, очень глубоко усвоившим некую такую древнюю маску. Вот в картах Таро — это тоже, кстати, восходит к Каббале, и это тоже есть некая основа масонской идеологии, но для самых избранных, кто понимает — там есть такая фигура дурака, который видит мир наоборот. Как бы так, за одну ногу повешен, и он смотрит на мир снизу, так, как мы, обычные люди, не видим. А вот так из колодца видны звезды. То есть, он видел мир немножко по-иному, и он на этом настаивал часто. Это давало ему силу «истину царям с улыбкой говорить», и юродствовать, и завоевывать уважение и любовь солдат, и делать поступки, которые абсолютно были неприемлемы тогда. Он с солдатами садился рядом на биваке к костру, пил с ними водку, ел кашу, говорил на их языке, шутил иногда с очень соленым солдатским словцом. Офицерство не понимало, как вообще этот человек может после этого говорить с ними по-французски, отдавать им приказы. Вплоть до того, что некоторые отказывались выполнять его приказы и распоряжения, те, кто были новичками в его войсках. Вот что потрясало! Кто, кроме человека, разделявшего масонские убеждения, мог тогда сидеть, так себя вести? Кто мог видеть в солдате…

Н. АСАДОВА: Ну, такой вот оригинальный человек.

Л. МАЦИХ: Нет, тут нужна идеология.

Н. АСАДОВА: Вы думаете, что его отношение к солдатам было продиктовано исключительно масонством?

Л. МАЦИХ: Я думаю, не исключительно. Он так понимал и религиозный свой долг. Он во всех видел братьев. Разумеется, любому инноватору нужна идеологическая подоснова его поступков. Вот почему Петр не боялся боярской оппозиции? Почему Суворов не боялся оппозиции своего офицерского корпуса, насмешек и зависти своих коллег, каких-то диких кличек, которые ему давали при дворе? Над ним же откровенно насмехались! Это ощущение внутренней правоты должно быть. И здесь без идеологии, определенного стержня внутреннего никак нельзя. И мы знаем этот стержень — это была та самая новая идеология, о которой они не говорили всем, но она в них была тем гранитным основанием, которое позволяло их революционные поступки совершать.

Н. АСАДОВА: Если говорить о Суворове, его отношениях с церковью, с религией, то мы знаем, что у него была любимая церквушка в Москве. Она до сих пор существует. И мы, кстати, в викторине, которую мы проводим перед каждой передачей, спросили как раз наших слушателей и посетителей сайта: какую московскую церковь в народе называли «суворовской» Мы предложили на выбор 5 церквей, мы выложили их фотографии. И правильный ответ был какой?

Л. МАЦИХ: Церковь Федора Студита у Никитских ворот.

Н. АСАДОВА: Да, она очень маленькая. Очень многие ее даже не замечают.

Л. МАЦИХ: Зря.

Н. АСАДОВА: И собственно, это подтвердилось, когда мы попросили Алексея Дурново сходить к этой церкви и поспрашивать народ — за что же называют эту церковь «суворовской»?