Бродский: Русский поэт

«Попытаюсь прокомментировать по пунктам.

1. Через год после смерти Иосифа Бродского я приехал в Нью-Йорк, чтобы начать описывать его архив. Состояние архива сумбурное, ибо покойный это дело не любил, черновики часто выбрасывались, и коли что-то сохранилось — то, скорее, вопреки воле Иосифа Бродского. Тем не менее я своими собственными глазами видел там несколько листков с черновыми вариантами стиша. Это была машинопись, как обычно у ИБ: с несколькими вариантами катрена рядышком, иногда с правкой от руки. Сейчас всё это дело, как я понимаю, никуда не девалось: архив доступен для исследователей при получении санкции от Фонда ИБ.

2. Наш герой действительно читал эти стиши в Квинс-колледж (и несколько раз во всяческих компаниях, где также могла быть магнитозапись). Барри Рубин, устраивавший то выступление ИБ в колледже, еще жив. У него я эту пленку пресловутую некогда и скопировал. Кроме того, на том выступлении присутствовал покойный Саша Сумаркин — составитель „Пейзажа с наводнением“ (точнее, помощник ИБ в этом деле). Он рассказывал, что уговаривал ИБ включить стиши в книгу. Тот наотрез отказался: „неправильно поймут“.

3. По поводу вариантов и разночтений навскидку ничего поведать не могу: специально я именно этим текстом не занимался, т. к. было очевидно, что в силу запрета он опубликован не будет.

4. Насколько я знаю, большая часть гуляющих ныне версий восходит к пиратской публикации, предпринятой Эдичкой в „Лимонке“. Он снимал на слух с кассеты. Кроме того, ровно посреди стиша кассета как раз оканчивалась, и какой-то крохотный кусок выпал, пока ее переворачивали.

Вроде, всё, что я знаю по поводу данного текста. Покойный Леша Лосев, несомненно, знал больше.

5. Кстати, только сейчас пришла в голову мысль, что наличие именно нескольких черновиков — подходов к теме — свидетельствует, что ИБ рожал стиш достаточно протяженно и непросто. Но начало везде было неизменным: „Дорогой Карл Двенадцатый…“».

В США существует большая украинская диаспора, не стесняющаяся в проклятиях по адресу «клятых москалей». А Бродский был патриотом России, как говорит Куллэ, «гораздо в большей степени, чем все деревенщики, великодержавники и антисемиты, вместе взятые». Когда поэт оказался в США, он, как известно, не занялся охаиванием своей бывшей родины, подобно многим диссидентам, таким образом отрабатывавшим свой хлеб с маслом. Бродский же стал преподавать литературу в провинциальном университете, вдали от всех столиц, в заштатном Анн-Арборе. Позже он написал в «Нью-Йорк таймс», что «не собирается мазать дегтем ворота Родины».

По мнению Виктора Куллэ, вполне может быть, что он столкнулся в эмигрантской среде с каким-нибудь ярым украинским националистом, и тот его попросту достал: «Иосиф, повторяюсь, был (как, пожалуй, все великие поэты) гораздо большим патриотом своей страны, чем разнообразно окрашенные ублюдки, сделавшие из патриотизма выгодную профессию».