Броненосцы победы. Топи их всех!

— А зачем, позвольте спросить? Нет, не помешал бы, конечно. Но какой ценой? Для чего он так необходим? Сколько золота вгрохали в Дальний? Для чего? Маньчжурскими бобами торговать?

— Ваше высокоблагородие! — взлетел на мостик матрос. — Там… Дохтур приказали передать… Старшой отходит…

— О Господи! — вздохнул Эссен и они вместе с Соймоновым перекрестились. — Василий Михайлович, я отлучиться сейчас не могу. Сходите пожалуйста в лазарет, попрощайтесь с Аполлоном Аполлоновичем от всех нас.

— Конечно, Николай Оттович, — лейтенант, надев фуражку, пошёл вслед за посыльным.

Но Василий опоздал. Тело Дмитриева уже было накрыто простынёй и Александровский только покачал головой в ответ на вопросительный взгляд лейтенанта.

— Неужели так быстро? — недоумённо спросил Соймонов врача.

— Совсем не быстро, Василий Михайлович. Несколько часов он на морфии был, и прдставить страшно, что бы испытал Аполлон Аполлонович, если бы находился в сознании. Почти половина поверхности тела – сплошной ожог. Сразу было понятно, что не выживет.

— Но почему? Почему так быстро? Да и вообще почему? Ведь поражена была толко кожа…

— А кожа такой же орган, как печень или почки. Причём самый большой и тяжёлый орган нашего организма. И если она не функционирует – долго не прожить. Это конечно не сердце, мозг или лёгкие, отказ которых вызывает немедленную смерть, но если кожа не будет выполнять свои незаметные нам функции – тоже долго не прожить… Хотя… Я конечно "украл" у него несколько часов жизни. Несколько часов адской боли. Морфия было слишком много, сердце не выдержало. Но надеюсь, что Господь простит мне это. Извините, Василий Михайлович, у меня полно раненых… Проститесь так, не открывая лицо покойного. Честное слово, лучше запомнить нашего старшого таким, каким вы его видели раньше.

Василий не стал спорить и, перекрестившись над телом Дмитриева, поднялся на палубу.

— Ты чего такой смурной, тёзка? — окликнул лейтенанта на палубе Черкасов.

— Дмитриев только что скончался.

— Господи! Прими душу раба твоего Аполлона! — перекрестился артиллерист. — Прекрасный человек и офицер был. Мучался?

— Да без сознания всё время. Под морфием.

— Давай помянем старшого, — в руках Черкасова появилась фляжка.

Ароматный коньяк обжёг горло и тёплыми струями разбежался по всему телу. Василий остро почувствовал как он голоден, ведь с самого утра во рту не было маковой росинки и есть захотелось совершенно зверски.

— Надо бы в буфет заглянуть.

— Забудь про буфет и камбуз – разнесло и то, и другое. Теперь будем на консервах и сухарях до самого Владивостока. Ну, ещё по глотку?

— Нет уж, уволь. Натощак могу окосеть, а мне ещё в проводах копаться. Хоть прожекторы чинить и не придётся, но разрывов в проводке столько, что самому страшно. Да и тебе не советую.

— Да ладно тебе! Чего с нескольких глотков будет? Матросам и то чарку раздали. Эххх!

— Кстати! Хочешь развеселю? Слушай: расходимся мы уже с "Асахи" и прилетает нам в разлуку аккурат в элеватор кормовой башни. В момент подачи заряда наверх. Естественно – фонтаны огня и в башню и в погреб… Ну и как ты думаешь, почему мы ещё живы и не на дне?

— Вероятно в башне уже ни снарядов, ни зарядов не было, ну а погреб наверное затопить успели. Так?

— Почти угадал. Про башню – точно, а погреб никто не затапливал. Просто он был такой же пустой, как и башня над ним. Представляешь? На пару минут бы раньше такое попадание, и всё! Так что делать мне пока особенно нечего – в кормовой башне погреба под метёлку выстреляли. В носовой с десяток снарядов осталось – благо ствол там один. Но она заклинена и стрелять не способна. Сейчас шестидюймовые таскают с правого борта на левый, а то там тоже почти ничего не осталось. Так не будешь? Хороший ведь коньячок!

Василий мотнул головой и снова направился в низы броненосца. Предстояло долго и упорно копаться в проводке, чтобы к следующему дню наладить хоть какие-то возможности боевого освещения.

Не повезло, однако. Повалило броненосец в развороте совсем некстати. И совсем некстати попался Василию под ботинок тот ошмёток, на который угораздило его наступить в неподходящий момент. И понесло обалдевшего лейтенанта прямо на развороченное недавним взрывом железо. Соймонов, нелепо взмахнув руками, ударился грудью об хищно выставившую свои шипы разорванной стали переборку. Только боль… Василий успел почувствовать только боль…

— Прекратите, господин лейтенант! — пощёчина не то чтобы привела Соймонова в чувство, но всё-таки частично вернула в этот мир. В лёгком тумане Василий видел лицо Александровского.

— Счастлив ваш бог, Василий Михайлович, — врач дружелюбно улыбнулся своему пациенту, — ещё чуть-чуть – и не беседовали бы мы больше с вами. Ребро вас спасло. Грудная мышца распорота, но внутрь железо не проникло. Пару- тройку дней поболит, а потом как новенький будете.

А сейчас – спать!

— Какой там спать! — попытался возразить Василий…