Броня генетической памяти

Но как русский человек может быть законченным созерцателем и бездельником, если русское видение мира в грамматике нашего языка опирается прежде всего на глагол? Глагол выражает действие. От глаголов образуется в нашем языке основная масса существительных и прилагательных. Опора грамматики на глагол означает, что русская мысль весьма энергична, что русский язык любит действие и движение, что русская психология не созерцательна и инертна, как на этом сегодня настаивают наши критики на Западе, а подвижна, энергична, отзывчива на всякое притеснение, рано или поздно оказывая противодействие и давая отпор.

Стихийная, то есть заложенная языком, бытийность русского человека сказывается в том, что он является приверженцем дела, и конкретного («мое дело маленькое»), и масштабного («глаза боятся, а руки делают»), но именно дела, а не пустой болтовни, наивной мечтательности или жадного потребления.

Для деятельности у русских предусмотрено три ключевых слова – дело, труд, работа. Русские почитают высокое и целеполагающее дело: вспомним здесь «дело всей жизни», «дело мастера боится», одобрительное прилагательное «дельный», то есть надежный в деле, не менее хвалебное «деловой», что значит энергичный. Русские уважают требующий усилий и пота труд: прилагательные «трудный», «трудовой», «трудолюбивый» говорят об этом, а также наши поговорки, воспитывающие детей в необходимости трудиться: «Без труда не выловишь и рыбку из пруда». Русские сознают и жизненную необходимость повседневной, рутинной работы, но вот к ней-то мы относимся не без вздохов («работа не волк, в лес не убежит»), недаром слово «работа» происходит от слова «раб»: работа – это труд подневольный, и все русские это хорошо чувствуют. Но все же три понятия в русском миросозерцании – дело, труд, работа – существуют у нас в чести, а не в пренебрежении, все они имеют высоконравственный смысл самостоятельного делания – своими руками, своей головой, крепко стоя на своих ногах.

Приведем еще один довод наперекор лжи о русской созерцательности и лени. Важнейшей частью грамматики нашего языка является глагол быть, а вовсе не глаголы иметь и хотеть, как в западноевропейских языках. Именно глагол быть, формирующий грамматические структуры времени русского языка, показывает, что русский человек с рождения воспитывается в условиях деловитой бытийности, а не умозрительной созерцательности. Для прошедшего и будущего времени связкой с действительностью является именно глагол быть. Совсем иная картина мира в других языках. Русское «я был» по-английски звучит: «I have been», что буквально означает «я имел быть». Русское «я буду жить» в английском выглядит как «I will live», что буквально переводится – «я хочу жить». Сербы и украинцы в этом тоже следуют общеевропейским образцам: «ja чу жити» в переводе с сербского значит «я буду жить», и форма чу есть обломок глагола «хочу». Украинцы то же самое будущее время представляют так – «я житиму», и форма иму здесь является обломком глагола «иметь». Так что другие языки, даже близкородственные нам украинский и сербский, рассматривают действительную жизнь как объект желания или овладения, и только русский язык признает действительность такой, какова она есть, существующей как данность, русский язык не программирует сознание человека на экспансию своих желаний и вожделений.