Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Снова накатил приступ тошноты. Пытаясь унять его, я бросился к столу и судорожно принялся записывать свои мысли. При этом я был уверен, что в контексте медицины они не имеют ни малейшего смысла. И тем не менее осознавал, что на какой-то краткий миг с глаз моих спала пелена, препятствующая знанию, и я увидел царство, лежащее за пределами мира столов, бумаг, чернил и пустых обещаний, в котором мы все топчемся в ожидании смертного часа, словно безглазые глиняные изваяния. Мысли проносились в мозгу столь стремительно, что я еле успевал поверять их бумаге.

Почему же, когда патологоанатом, привычно анатомировавший тело Мастера, так много говорил, как будто отвлекал меня от развернувшейся передо мной картины разрушения? Ведь именно так и было.

Булгаков бросил вызов лицемерию и ханжеству, отказался быть «хорошим писателем». Служить кому бы то ни было – и оказался прикованным к скале. Это произошло на 48 году его жизни. Именно тогда он стал терять зрение, Тогда же начали болеть почки. Их терзал орел, посланец безжалостного бога, наказавшего дерзкого выскочку, который посмел украсть огонь бессмертия и, соединив его с кровью и слезами человеческой страсти, подарить людям вечную литературу.

А как же бог музыки Моцарт, спросил я себя. Разве он не прикасался к священному огню? Да, прикасался – и ведь он не избежал проклятия Зевса, ибо создавал волшебную музыку – музыку, пронизанную человеческими страстями, музыку, принадлежащую миру людей и одновременно олимпийским богам, космосу…

– И ведь что поразительно! Моцарт погиб в тридцать пять лет, на пике славы. Правоверный католик был уничтожен дохристианским языческим способом – в течение шести месяцев ему с едой и питьем давался сильнейший яд – сулема или двухлористая ртуть (ртуть – это Меркурий, идол муз).

Оказалось, что как Булгаков, так и Моцарт избрал точно такой же крестный путь посланца из иного мира.

Ему достало дерзости, безрассудства и отваги – не важно, чего это ему стоило – поглотить небесный огонь и преобразовать его с помощью своего творчества в высокую литературу.

Теперь я знал, почему меня никогда не занимали самые модные книги и полотна. Художники, которые лишь забавляются с искусством, которые в невежестве своем полагают, будто ведают, что творят, – все они лжецы. Они хитростью прокладывают свой путь к живым властям предержащим, прикидываясь творцами, но на деле создают лишь безжизненные формы. Они не имеют права называться художниками. Они рядятся в чужие одежды и потому благополучны. Они притворяются отважными, но не бросают вызов ни властям предержащим, ни устройству общества, ни богам. Они постоянны, как одноклеточные и никогда не меняются. И до тех пор, пока они принимают форму любого сосуда, в который попадают, живут и трудятся, они в безопасности. Эта псевдо-элита, не устающая хвалить себя за предусмотрительную осторожность, надменно взирая с античных высот на великих творцов вроде Булгакова. Они издевались над его «интеллигентными манерами», но не гнушались использовать его в своих целях ради того фарса и пародии, который называли «искусством». Эти люди запросто растерзали бы Булгакова живьем, чтобы заполучить его энергетику и провозгласить победу серости. Потому-то они толпились у его постели и наблюдали, как в каждом – может статься, последнем – вздохе измученного тела догорал прометеев огонь. Ведь, чтобы написать книгу «Мастер и Маргарита» Булгаков должен был прожить ее всю самостоятельно: от корки до корки.

Я вспомнил нескончаемые споры, которые вели у постели Булгакова те, кого он считал своими друзьями, – тысячи тысяч слов об искусстве, о политике. О необходимости указывать путь простым людям, погрязшим в пороках и невежестве.

Звяк и скрежет трамвая прервал мои размышления. Я встал из-за стола и извлек из жилетного кармана часы. Три часа ночи! Как незаметно пролетело время… Тяжесть в солнечном сплетении прошла, но голова пылала, и тело покрылось потом. Я задул свечи и рванул на себя окно, но рамы оказались заколочены. Не справившись с окном, я решил выйти на улицу, надеясь, что свежесть раннего утра остудит жар, сжигающий меня изнутри. Но везде, куда бы я ни пошел, меня сопровождал слабый запах тления – словно собака, которая увязалась за тобой и трусит рядом, не отставая ни на шаг. Я бродил почти всю ночь. Не помню, где именно я был и что делал. Помню, на рассвете я оказался у ворот, которые вели в прекрасный сад. В глубине его виднелся итальянский мраморный фонтанчик, такой белый, что первые лучи солнца, казалось, обагрили его кровью. Потом я наблюдал за дракой двух котов. Не помню, как они выглядели, но вопли их до сих пор звучат у меня в ушах, когда я вспоминаю это утро. Каким-то образом я доплелся до Боткинской больницы, направился к палатам, где должен был производить обход, и упал. Санитары отнесли меня в кровать, до которой было не более двадцати шагов. В ней я и пролежал две недели с лишним, а огонь, разгоревшийся той бесконечной душной ночью, пожирал каждую клеточку моего тела.