Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

В те последние дни мы были вместе, Булгаков и я, плоть к плоти, душа к душе. Я думаю, именно ужас неотвратимого ухода, пустота в моем сердце, которую необходимо было заполнить любовью, и бесконечная боль Булгакова, готовая в любой момент выплеснуться на поверхность, все это открыло нам дверь в иной мир. Мы двое, он и я, жили во вселенной, лежащей за пределами пространства и времени, добра и зла, здравого смысла и справедливости. Желание, жившее в нас, стало котлом, под которым пылал Божественный огонь. Я произношу эти слова без тени сомнения, не боясь обвинений в богохульстве. Ибо огонь, разгоравшийся от нашего сближения, от слияния наших тел, голосов, взглядов, был все же нездешним огнем. Он не имел никакого отношения ни к Булгакову, ни ко мне – ни как к мужчине и женщине, ни как к друзьям, врагам или любовникам. Все происходило так, словно наша встреча и породила эту новую вселенную, этот мир, охваченный всепожирающим пожаром любви. И это понимала не только я, но и он. Я читала это в его глазах. Стоило ему появиться в дверях, стоило его руке коснуться моей, как тут же силы покидали меня. В вечном страхе, что сын может однажды проснуться и увидеть, что происходит ночами в доме, где кроме меня есть другой мужчина, я каждый день клялась себе, что больше ничего не будет – ни прикосновений, ни слияний, ни огня. Но Булгаков возникал на пороге, и я цепенела, и остатки воли покидали меня. Я принадлежала ему, и любила его, и продолжала бы любить, даже если бы это означало вечное проклятье и адские муки нам обоим и даже если бы – и сейчас, спустя столько лет, я произношу эти слова с содроганием – эта любовь ускорила бы мой развод с мужем.

Вот что хотела поведать Вам, Мария Степановна, долгими ночами много лет назад. И всякий раз я слушала эту историю, словно впервые. В ней звучала правда, от которой нельзя было отвернуться. Правда моя. Правда шлюхи. Это звание женщина должна носить с гордо поднятой головой. Ваш муж страстный человек, как и Булгаков. Это видно из его работ.

Страсть к творчеству наполняет душу, требуя в жертву честь, добродетель, уверенность в себе; всё сгорает в ее пламени.

Булгаков был красив своей русской красотой. Небольшая словно точёная голова, прямая как у джентльмена спина, тонкая светлая кожа. Но всякий раз, глядя в его глаза, я чувствовала, как пылает моя утроба. Не такова ли страсть к литературе, Булгаков, как и Волошина к поэзии и живописи?

Все поры его бархатной кожи дышали очарованием, моя Марина Степановна, и мне казалось, что через каждую из них я могу проникнуть в его мир. Его ласки не могли утолить мой голод; я была ненасытна. Тело его было прекрасно, оно стало моим тотемом, моим кумиром. Стоило ему прикоснуться ко мне, и ни он, ни я часами не могли разомкнуть объятий, так крепки были узы, связывавшие наши сердца и тела.

В нашей любви не было ничего возвышенного, поэтичного. Ни я ни он не преклонялись друг перед другом. Мы не задумывались над словами, которые рвались наружу. Он шептал мне, как он любит мои бедра, груди, мои тайные недра, и эта греховная литургия продолжалась бесконечно. Огонь любви переплавлял кощунственные слова в божественные.

– Ты моя, – говорил он. – Ты принадлежишь мне. Я могу делать с тобой все, что хочу.

– Да, – отвечала я, – да, любовь моя, ты можешь делать со мной, что хочешь. Я твоя.

И он обхватывал мои бедра, шею, груди и врывался в меня с такой силой, словно я была частью его. И стоило мне, распростертой под ним, шевельнуться – от боли или наслаждения, – он грубо приказывал мне замереть.

– Сейчас мое время, – говорил он. – Твоё настанет позже. Сейчас – моё. Порою – часто – я не могла сдержать хриплые, звериные стоны, которые рвались из горла: «О Боже, Боже, Боже…»

– Молчи, – приказывал он, – молчи. Не хочу знать, что ты чувствуешь. Сейчас – мое время.

И наступал момент, когда он говорил мне, что пришел мой час, что я могу шевелиться, делать все, что хочу. И я делала! Я любила его губами, пальцами, глазами, всем моим существом. Я накрывала его тело своим и вбирала его в себя все глубже и глубже, то извиваясь, то замирая. Порою он приподнимался и властно сжимал мои бедра в сильных ладонях, помогая своему наслаждению. Иногда он лежал, словно невесомый, между этим миром и каким-то иным, как дитя, потрясенное чудом красоты, беспомощный перед могуществом любви.

Однажды, вскоре после очередной командировки моего мужа на Дальний Восток мы продолжали любить друг друга всю ночь. В окне уже забрезжил рассвет, Булгаков встал, чтобы облегчить себя. Он стоял у кровати спиной ко мне. Я обхватила его бедра, велев не шевелиться, и замерла, потрясенная мощью, которую источало его тело. Оно стало для меня колодцем, из которого я только и могла черпать силы, чтобы продолжать жить. Я пила его, пила взглядом, порами кожи; я поклонялась каждому его изгибу. Каждое его движение стало для меня голосом Бога, и каждое слово Его я слышала.