Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

И все же, несмотря на такое к себе отношение, я, честно признаться, любил Булгакова, как и все другие из его окружения. Впрочем, возможно, «любил» – не вполне подходящее слово в данном контексте. Принимая во внимание специфический, чисто медицинский интерес доктора к своему пациенту и его болезни, следует, вероятно, вести речь об определенной идее, овладевшей мною. Как я неоднократно утверждал: на состояние Булгакова, угасавшего в своей холодной и мрачной квартире, но отчаянно боровшегося за жизнь, необъяснимым образом повлияли не поддающиеся научному определению сверхъестественные силы.

Основываясь на конкретных фактах, подчас интуитивно, я попытался постичь концепцию о том, что сознание Булгакова было расколото пополам, и в этом состоянии на него действовало нечто, одновременно и исцеляющее, и усугубляющее его болезнь. Причём, уверен, вы в той или иной степени представляете, в чём тут дело, а что касается меня – идеи командора тамплиеров А.А. Карелина лежали за гранью моего понимания. Я взял на себя смелость исследовать состояние нашего друга, надеясь, что это даст ему ключ к решению более общей задачи: понять, как лечить, а возможно, и локализовать подобный недуг – или исцелиться. Я открыто заявлял, что намерен в дальнейшем «изучить развитие ужасной болезни Булгакова, приведшей его к летальному исходу».

Преследуя эту цель, я стал навещать вдову писателя Елену Сергеевну ежедневно и засыпать вопросами о его болезнях в прошлом и так далее. В связи с этим меня интересовали и другие моменты, например, отчего в мире не переводятся люди, которые так и норовят уйти с головой в беспросветную чертовщину, чтобы докопаться до её сути? Ведь есть вещи, которые не поддаются ни описанию, ни изучению, ни осмыслению, – их лучше и не трогать, так ведь?

Но я, пожалуй, несправедлив как к себе, так и к доктору Булгакова. Мой интерес к писателю явно выходил за рамки чисто научных изысканий, хотя, мне казалось, он сам этого не вполне осознавал. Подозреваю, что я, как и все остальные, был пленен Булгаковым, попал в своеобразное биополе, центром которого являлся великий писатель и его произведения. А уж Вам-то хорошо известно: если затянет бездна – красотой ли, ужасом ли, – не вырвешься!

Что касается меня лично, то скажу, что переживаю огромную тяжесть утраты. Считаю, что свой долг я выполнил. В распоряжении нас, потомков, оказались письма, рукописи, записные книжки, дневниковые записи. Единственное, что мне осталось сделать, – разобраться с тем, что принадлежало Булгакову…

На следующий день после смерти нашего друга мы – Павел Попов, Елена Булгакова, Сергей Шиловский, Юрий Слёзкин и я – собрались в его доме на Большой Пироговской № 3 (Фурманова), чтобы выполнить свой печальный долг – разобрать наследие мастера, оставшееся в квартире. Договорились встретиться там в десять утра. По дороге я попал в такой густой туман, что едва различал носки собственных башмаков. Полкилометра – расстояние от моего дома до квартиры Булгакова – я преодолевал бесконечно долго. Когда добрался до места, Попов уже был там. Я застал его за изучением содержимого письменного стола в кабинете Булгакова.

– Доброе утро, Павел Сергеевич, – поздоровался я.

– О-о! – отозвался он вместо приветствия. – А я вас жду. Я здесь уже давно. Стараюсь отобрать из вещей и архива великого писателя все то, что ни в коем случае не должно попасть в чьи-либо грязные руки. Заодно ищу материалы,

которые могут пригодиться для жизнеописания Мастера. Разумеется, эта прискорбная обязанность, как бы ни была она тяжела, ложится и на мои плечи.

– Действуйте, Павел Сергеевич, – кивнул я. – Молодец, что взялись за эту работу.

По пустой квартире Булгакова уже гуляло гулкое эхо. После долгих недель, проведенных мною у постели писателя, я не мог не заметить, как осиротело и потускнело с уходом Булгакова его жилище. Повсюду витал запах духов, все пропиталось им. Видимо, это было последнее проявление добросовестности служанки Насти – она тщательнейшим образом продезинфицировала помещение перед тем, как оставить его.

Спустя несколько минут после моего прибытия появился Ермолинский и окинул нас долгим подозрительным взглядом поверх очков.

– Доброе утро, Попов, – сказал он.

Тот молча поклонился в ответ.

– Доброе утро, Ермолинский, – сказал я, пожимая емур уку. – Настали печальные времена… Глубоко скорблю по поводу кончины нашего Мака.

– Да, да, – ответил тот. – Мы все скорбим, Павел Сергеевич. Спасибо за участливое слово. Ну что, примемся за дело?

Дело, которое предстояло проделать нам троим, казалось мне весьма щекотливым и неприятным. Мы намеревались отыскать оставленные Булгаковым как бумаги, рукописи, документы, затерявшиеся в этом бумажном хаосе. Само собой, Елене Сергеевне предназначалось рукописное и печатное богатство великого писателя! Это богатство было умозрительным, поскольку печатать мастера никто не собирался, а тут ещё – да мы и знать не знали! – что буквально через год разразилась Великая Отечественная война.

Попов поднялся со стула и, обращаясь к Елене Сергеевне Булгаковой, произнес: