Бумаги Иисуса

Возможно, все дороги действительно вели в Рим, но в последующие века туда также стекались реки крови. За богословское единство было заплачено не только золотом — хотя оно всегда с радостью принималось Церковью, — но и человеческими жизнями.

Смерть Присциллиана стала трагическим прецедентом. К сожалению, этот прецедент неоднократно повторялся — каждый раз именем еврейского мессии, который проповедовал мир.

Насколько крепко держали в своих руках веру самозваные наследники Христа? Впоследствии римские папы присвоили себе право ритуального помазания императоров в своём пышном дворце, что стало частью церемонии коронации — как будто папа обладал властью сотворить мессию. И как будто только ему одному была известна дорога к истине.

Глава 6. Самый большой страх Рима

Это было 5 августа 1234 года. Бедная женщина лежала на смертном одре в доме своего зятя в Тулузе. Она исповедовала таинственную религию катаров, в то время получившую широкое распространение на юге Франции. Эту религию ненавидел и боялся Рим. Катары отвечали Риму тем же. Многие из них считали папу антихристом, а саму Римско-католическую церковь называли «блудницей Апокалипсиса» или «церковью волков»[129].

В тот день несколько катарских священников посетили больную женщину, чтобы совершить над ней самый священный обряд, consolamentum, через который обычно проходили умирающие. Но их посещение заметил осведомитель, враждебно настроенный к вере катаров. Возможно, за женщиной шпионили, зная о слухах относительно её принадлежности к катарам или о том, что её зять был связным у катаров Тулузы. Осведомитель поспешил к приору инквизиции.

Инквизиторы, принадлежавшие к ордену доминиканцев, находились у епископа Тулузы, который только что отслужил мессу. В этот день в Тулузе было объявлено о канонизации основателя их ордена, Доминика де Гусмана. Монахи уже собирались приступить к праздничной трапезе, когда приор «волею Божественного провидения» получил известие, что умирающая еретичка открыто совершает обряды катаров. Приор проинформировал епископа, который настоял, чтобы инквизиторы немедленно занялись этим оскорблением «истинной веры», и они, отложив трапезу, вместе с епископом поспешили в дом умирающей женщины. Они ворвались в комнату так внезапно, что даже крик подруги, пытавшейся предупредить её, не смог предотвратить трагедию.

Епископ присел рядом с женщиной и завёл неторопливую и спокойную беседу о её вере. Она не чувствовала беды — возможно, она даже не знала, кем был этот посетитель. Может быть, она думала, что это человек, занимающий высокий пост у катаров, а не представитель Римско-католической церкви. Чувствуя себя в безопасности, она ничего не скрывала, признавшись, что перед лицом скорой смерти прошла через обряды катаров. Но смерть была ещё ближе, чем ей казалось.

Епископ обманом заставлял её говорить.

«Ты не должна лгать, — говорил он, изображая сочувствие. — Я призываю тебя быть твёрдой в своей вере, чтобы страх смерти не заставил тебя признаться в том, во что ты не веришь и что не укрепилось в твоём сердце»[130].

Умирающая женщина, благодарная и умиротворённая в своей вере, сдержанно и с достоинством ответила: «Ваще преосвященство, я верю в то, что говорю, и я не сменю убеждений из страха за жалкий остаток моей жизни»[131]

.

После этих слов лицо епископа внезапно помрачнело. «Значит, ты еретичка! — громко крикнул он, чтобы слышали все присутствующие. — То, в чём ты призналась, — это вера еретиков… Прими то, во что верит Римско-католическая церковь».

Умирающая женщина отказалась, проявив немалое мужество. Тогда епископ именем Иисуса Христа официально объявил её еретичкой и, следовательно, приговорил к смерти. Её прямо в кровати отнесли за город на луг, принадлежавший графу Тулузскому, где она была тут же сожжена.

После казни епископ и сопровождавшие его доминиканцы торжествующе прошли по улицам Тулузы, вернулись в монастырь и, возблагодарив Господа и святого основателя ордена, «с веселием ели то, что было приготовлено для них». Доминиканский монах, присутствовавший на пиру и оставивший записи об этом событии, заключает:

«Господь подвиг на эти деяния в первый праздник в честь святого Доминика, во славу имени Его… ради возвышения веры и ниспровержения еретиков…»[132]