Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

В литературе, посвященной местам действия романа, не ставится под сомнение топографическая конкретность и достоверность Достоевского: «Одной из характернейших черт городских пейзажей „Преступления и наказания“ является их чрезвычайная топографическая точность» (В. Холшевников). Писатель «высмотрел, проделал весь путь Раскольникова… отсчитал шаги и ступени… на месте разыграл для себя… сцены с точностью полицейского протокола, он действовал как следователь» (Д. Гранин)[1272].

«Петербург, Старая Русса, Павловск, – писал Лихачев, – это те „сценические площадки“, на которые выносит Достоевский события своих произведений. Подлинность сцены поддерживает ощущение подлинности действия»[1273].

Убеждая читателя в достоверности происходящего, писатель называет район действия романа, насыщает его микротопонимами, а также подробно описывает быт, характерный для Петербурга, особенно для района Сенной площади, середины 1860‐х годов[1274].

Действительно, роман изобилует бытовыми и топографическими реалиями, цифровыми указаниями, но они по-разному участвуют в организации пространства в романе.

I

Пространство Петербурга в романе организуется основной оппозицией: срединный (внутренний) – Сенная площадь и ее окрестности, где разыгрываются ключевые события текста, и периферийный (внешний) – Острова.

Это противопоставление определяет степень участия топографии, с одной стороны, быта и математической выверенности – с другой, в организации пространства романа.

На середину в тексте романа приходится минимальное количество топонимов, достаточных лишь для узнавания района действия романа (Сенная площадь, Екатерининский канал – чаще «канава», Садовая улица, Юсупов сад; остальные микротопонимы зашифрованы), обилие бытовых подробностей (описание домов, горожан, уличных сцен и т. д.) и почти все цифровые указания и подсчеты (расстояний, этажей, ступеней, времени).

Организацию пространства середины и периферии можно проследить в основном на маршрутах Раскольникова и Свидригайлова, во время передвижения которых возникает образ Петербурга[1275].

Владимир Топоров отмечает исключительно подробное описание пути Раскольникова внутри дома – от каморки до ворот; этот отрезок пути воспроизводится многократно и он предельно стандартизован[1276].

Маршруты Раскольникова на улицах, в серединном пространстве, также стандартизованы. Как правило, он передвигается в состоянии задумчивости, беспамятства, забытья: «Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость… в какое-то забытье, и пошел, уже не замечая окружающего» (VI, 6); «…Путь же взял он… через В-й проспект… по обыкновению своему, шел, не замечая дороги» (VI, 35) и т. д. Отсутствие фиксации пути часто мотивируется этим психологическим состоянием героя.

Выход из дома сопровождается бытовыми клише («На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль… нестерпимая же вонь из распивочных» – VI, 6; ср. с. 74, 120), а сам бытовой фон складывается, с одной стороны, из ряда постоянных характеристик района Сенной[1277] (упомянутых выше бытовых клише, описаний зданий, заведений, рынка, толпы), с другой – из уличных эксцессов (эпизод с утопленницей, сцена с Екатериной Ивановной у моста и т. д.).

Блуждая по городу или направляясь к определенному месту, Раскольников петляет по «канаве» и переулкам, делает крюки. При этом улицы и переулки, как правило, не называются, а микротопонимы подменяются описанием («Он… проходил… коротеньким переулком, делающим колено и ведущим с площади в Садовую» – VI, 122), заменяются нарицательными («опомнился уже в следующей улице» – VI, 10), замещаются указанием направления пути («повернул налево по улице» – VI, 69).

Если микротопоним и встречается в маршрутах Раскольникова, то это чаще единственное фиксированное место (например, Юсупов сад в пути на убийство); введение его часто мотивируется выходом героя из состояния забытья и сопровождает значимую для сюжета сцену («у самого К-ного переулка… мещанин и баба… разговаривали с Лизаветой» – VI, 51) или встречу (Раскольников приходит в себя «на —ском проспекте», заметив в окне трактира Свидригайлова – VI, 355).

При этом путь героя почти всегда задается расстоянием (четверть версты до конторы, двести-триста шагов от распивочной до дома Мармеладова, 730 шагов – до старухи) или исчисляется временем (путь на убийство: направляясь к старухе, Раскольников заглянул в лавочку и «увидел… на стенных часах… десять минут восьмого». Подходя к дому старухи, он услышал, что где-то часы пробили «половину восьмого» – VI, 60; выйдя из дома, Раскольников «через пять минут… стоял на мосту… с которого давеча бросилась женщина» – VI, 147).

Таким образом, в серединном пространстве (район Сенной) подлинность «сценической площадки» (термин Дмитрия Лихачева) поддерживается главным образом не топографическими реалиями, а бытовыми – характерными именно для этого района и математической вымеренностью.