Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

В этом смысле образ Петербурга – «реальной нереальности» в одноименном романе Андрея Белого – имеет своим предшественником и город «Преступления и наказания»[1319]. Акцентировка топографических сдвигов и намеренное искажение городского пространства в «Петербурге» Белого можно рассматривать как своего рода «обнажение приема» при построении фантастического образа города в романе Достоевского «Преступление и наказание».

К ИСТОРИИ ПОЯВЛЕНИЯ СТАТЬИ «НАБЛЮДЕНИЯ НАД ТОПОГРАФИЕЙ „ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НАКАЗАНИЯ“»

Детство мое прошло в Архангельске, в двухэтажном деревянном доме, в одной комнате коммуналки. Дед-книжник рано научил меня читать. Одним из моих любимых домашних развлечений была круглая вращающаяся этажерка (в нее я прятал конфеты) с разнообразной литературой – я крутил ее и занимался бессистемным чтением (от анатомического атласа до Гоголя и Достоевского). Точно помню, что прочел «Преступление и наказание» до начала войны. В 1941 году мне было полных шесть лет, в июле город начали бомбить, и нас, детей, вывезли вверх по Северной Двине в местечко Кресты; когда я вернулся в город в 1943 году – этажерки и книг уже не было. Этих двух писателей запомнил по снам, которые видел еще в Архангельске. После Гоголя мне приснилась ведьма на метле, которая гонялась за мной вокруг деревянной помойки во дворе. В другом сне видел человека с топором (Раскольников), который стоял на крыльце деревянного дома и звонил в колокольчик.

Во время учебы в школе (1943–1953) Достоевского не проходили, и только в старших классах он упоминался одной строкой в ряду «нехороших» (точно формулировку не помню) писателей. Северную столицу я увидел в 1947 году благодаря переезду в нее родителей. Позже, с 1949 по 1973 годы, пришлось жить и работать вне любимого города, который считаю своим, родным.

Когда в 1973‐м я навсегда вернулся в Петербург, я уже основательно познакомился с Достоевским. Впервые попав в район Столярного переулка, испытал какое-то смутное и беспокойное чувство узнаваемости места, в котором ранее не бывал (этот феномен известен и описан в литературе).

Насыщенность романа бытовыми реалиями и микротопонимами побудила меня, как и других скрупулезных читателей, пройтись по местам героев, воссоздать их маршруты передвижения по городу в районе Сенной площади (срединное пространство романа) и на периферии (Острова). Часто (и специально) бродя по центру «сценической площадки» (термин Дмитрия Лихачева) романа, я пытался повторить, пройти за героями их путь, отыскать их «дома». Но один маршрут вступал в противоречие с другим, и «сценическая площадка» расползалась. Словом, я окончательно запутался.

Как-то во время очередной прогулки с Лидией Яковлевной Гинзбург по парку в Лесном я поделился с ней наблюдениями и сомнениями. Лидия Яковлевна внимательно и заинтересованно выслушала меня и решительно сказала: «Вы должны написать об этом». В соавторы пригласил Ксению Кумпан (нужна была еще пара глаз и свежая голова).

Для начала я, многократно обойдя «сценическую площадку» событий, подсчитал и составил таблицу расстояний в шагах (рост у меня как у автора романа), упоминаемых в тексте и рукописных редакциях к «Преступлению и наказанию». Все топографические указания в книге были соотнесены с масштабными картами города 1860‐х годов. А потом началось многократное перечитывание романа и рукописных редакций, просмотр периодики и исследований по быту и топографии произведения и пр. Споры о топографической точности писателя не стихают до сих пор, указанные Анциферовым «дома» Раскольникова, Сони и старухи-процентщицы обрели (как в свое время трактир «Хрустальный дворец») новую построманную жизнь. Так зародился еще один «миф» о городе (воспользуемся термином Анциферова), миф, возникший не в художественном произведении, а во вдохновенном научном исследовании.

* * *

После того как работа была завершена, мы показали ее Лидии Яковлевне Гинзбург, которая внимательно прочла статью, попросила заменить «бинарную оппозицию» на «противопоставление», написала и отправила свое одобрение в редакцию «Известий АН СССР»: