Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Сергей Горный один из самых своеобразных, – самобытных писателей русской эмиграции. Все, что им написано, всегда есть рассказ о самом себе – о самобытии – о столкновении своего внутреннего мира со всем многообразием бытия, этот мир обтекающего.

В открытии «себя в мире» Сергей Горный мало-помалу вовсе отказался от каких-либо внешних форм литературы, от вымысла, от анекдота (хотя в его новой книжке и есть один хороший, в чеховской манере, анекдот «Вон»), от героев и характеров, от темы, сюжета, – от «Марья Ивановна сказала, Петр Иванович ответил»… <…> И тема книги «Только о вещах» становится темой о потерянном нами понимании вещей. <…> …Не сегодняшняя вещь его [Горного] восхищает, а та, какую унесла его память о детстве… <…> Не о живых вещах рассказывает Горный, а о вещах, ушедших в небытие, – в Вечную Память. <…>

Отчасти, Сергей Горный, с таким его отречением от сюжета, продолжает среди нас тот бунт против «литературы», какой когда-то поднял Розанов.

– «Я убью литературу», – писал Розанов и в «Уединенном», и в «Опавших листьях». Для Розанова литература только голая правда о себе, человеке, таком же, как все другие люди, только высказывания о «тайне себя», с попыткой отыскать в таких высказываниях самую тайну человеческого существа.

В своей новой книге «Только о вещах»… <…> Горный выбирает Розанова[1527]

и на заглавный лист книги и эпиграфом к главам[1528].

Рижанин Петр Пильский также отмечает: «Сергей Горный неизменен. Он – однолюб. Другие беллетристы пишут о любви, изменах, скитаниях, дружбе, о чудесных случаях, дорожат сюжетом, хотят быть занимательными, заботятся о фабуле, о том, как бы дольше держать своего читателя в напряжении, распалять его любопытство. – Сергею Горному все это чуждо, не нужно и даже странно. Он заперся в своей келье и молится там своей единственной святыне. Эта святыня – детство, связанное и сопряженное с тысячами дорогих мелочей. Они навсегда зачаровали эту душу, через них, благодаря им, Сергею Горному так неповторимо и неистребимо близок и дорог былой Санкт-Петербург. <…> Сергей Горный идолопоклонник вещи. <…> Этими вещами он дорожит, – и даже не он сам, а его лирически настроенная душа, его растроганная благодарная память. За эти предметы, вещи, мелочи он хватается, будто в предвидении остаться завтра нищим, кем-то и зачем-то ограбленным одиночкой»[1529].

Современники-рецензенты сразу уловили в этой книге перемены в поэтике Горного: «нет фабулы, нет действия, одни вещи, вещи, вещи» (А. Руманов), отказ «от каких-либо внешних форм литературы» (И. Лукаш). Как отметил Лукаш, тема книги – «о потерянном нами понимании вещей».

Вещный мир входит в русскую литературу в первой трети XIX века (Ф. Булгарин, Гоголь и др.), и впоследствии по отношению к нему формируются литературные направления.

Если говорить о «поведении вещи», ее отражении в различных видах текста, то, по наблюдению Александра Чудакова, «„зеркально“ отраженным является лишь предмет массовой беллетристики, который как бы перенесен нетронутым из эмпирического мира (и вполне представлен в нем). Художественный предмет большой литературы от эмпирического отличен и отделен»[1530]

.

Особое место занял предмет в поэтике «натуральной школы». «Натуральная школа внимательна к подробностям, даже мелочна и микроскопична, – пишет Чудаков. – Предмет у нее существовал как предмет для – для изображения сословия, профессии, уклада, типа, картины»[1531].

В отличие от «натуральной школы», у Горного предмет автономен, находится на авансцене, автор «одушевляет» его и как бы уравнивает «живое» и «неживое». Но это предмет не реального, сиюминутного окружающего мира, а из ушедшего детства и юности.