Быть !

- Ну что же там еще новенького в наших потолках... а?! Так же ль все течет, плывет и каплет, а?? - На этот раз я, должно быть, переострил, и оторопь с меня перебросилась на него. Так мы стояли и смотрели: я на него, он в меня. Да так долго и не шевелясь - мне стало казаться, что он вспоминает, где же это он мог видеть меня раньше,- столь пристально смотрел он. В нем, правда, угадывались и совершенно иные, но вполне определенные мысли.

Но я оставался на месте. И с какой это стати я должен был куда-то такое идти! Нет. Я решил. Это мое решение было окончательным. Он только напрасно тянул время. Разговор должен был наконец состояться, не могли же мы так вот молча стоять и пялить друг на друга глаза. (Мысли-то, слова-то какие хорошие - один друг выпялился влюбленно на другого друга.) Я утром даже первую фразу заготовил для начала разговора, которой намеревался расположить к себе директора, она, правда, невесть уж как умна, но ведь друг же, товарищ и брат! Фраза эта добрая и светлая, я остановился на ней только потому, что она каким-то странным образом напоминает наш прекрасный лозунг: "Мы за мир". Просто его я сказать не мог, потому что это и так понятно, иначе зачем бы это мы львиную долю всего бюджета страны убивали на гонку вооружения? Не согласны? Ну хорошо, скажи я: "Мы за мир". Ну и что? это никак не развернуло бы наши отношения, поэтому я перевел эти добрые слова в личные. Вот эта фраза: "Я рад вас видеть, здравствуйте, вы сегодня так хорошо выглядите".

Но я никак не мог сообразить, удобно ли человеку, стоящему столбом, говорить, что сегодня он выглядит много лучше, чем вчера. Значит, как же он выглядел двумя днями раньше? Я и представить даже не хочу. Вот это меня останавливало, и я молчал.

Тихо, доверительно, но уж слишком четко, он выговорил, отчего вынужден открыть мне глаза, почему он так долго не принимал, да никогда и не примет меня в Театр-студию киноактера. (Правда, через месяц, я уже работал в этом театре, но это уже скучная деталь).

В этот раз он удивил меня, говоря сплошняком, без своих пауз, на которые я надеялся, и мне с превеликим трудом удалось вставить лишь:

- Видите ли, я актер...

- Что вы все заладили: актер да актер, у нас кинопроизводство понимаете? - И опять кино оказалось в высях. Наверное, между перстом и глазом существовала какая-то тайная связь - палец полз вверх, глаз выкатывало вперед. Я незаметно изготовил ладонями двойную пригоршню ловить око.

- Ну а ваше лицо разве можно снимать?

Стоя с ковшичком рук и совершенно перестав что-либо соображать, я все же нашел в себе силу и основание выхамить фразу:

- А почему нет?

И вот он, апофеоз моих хождений и тревог. Я думаю, все верно. Верно, стоило ждать, терпеть, надеяться, чтобы услышать такое.

- Лицо у вас не то... не киногеничное,- здесь он сделал наконец свою паузу,- лицо.

Все, конец. Дальнейшее - молчание. Не надо утруждать себя и задавать вопросы: быть или не быть - все ясно. "Не киногеничное лицо". Я слышал этот технический термин и раньше, но никак не мог предположить, что именно ему суждено будет обрушить на меня всю современнейшую армаду советского кинематографа, с дотошными фотографами, художниками, операторами и гримерами, чтобы как-то бороться или хотя бы временно противостоять этому злу на моем лице, року, этой, честно говоря, совершенно мне ненужной и неизвестно откуда взявшейся некиногеничности.

Не думаю, чтобы он уж слишком долго стоял надо мной и втолковывал, какое у меня ненужное лицо; наверное, он вскоре ушел - я не видел. Хотелось пить, только пить... Странно: сейчас, должно быть, полдень, а сумерки. Вверх угадывались ступени лестницы, каждая ступенька затянута каким-то толстым войлочным материалом, прочно прижатым светло-желтой полоской меди... Не просто, должно быть, пришлось потрудиться, чтобы долгую лестницу эту одеть... полоска медная, а винты в ней из обычного металла - стальные, вроде,- некрасиво, не сочетается.

Холод внезапный завлажневших рук... Нехорошо. Однако сколько воды в реках утекает в разные моря и водоемы, а они все не выходят из берегов наоборот, даже мельчают. Какое уймище воды в Байкале, а Ниагарский водопад - тьма! И домик наш - флигель на пригорке... К воде спускаться нужно очень осторожно по крутой, неровной тропинке - оступишься и в крапиву: не смертельно, а больно - жуть как. И никакой там не водопад, а река Енисей и собор огромный, белый собор, в нем еще контору "Сибпушнины" сделали. Летом, после того как вода спадет, можно бегать по полянке в одной рубашке и никто ничего тебе не скажет, а хочешь - в мелкой, мутной Каче пескарей лови...

Это откровение директора о моем лице меня прямо-таки подкосило - дня два я мучительно соображал, как же быть теперь? Но ответа не нашел. Видя мое раздумчивое состояние, она через друзей своих сделала возможной встречу и разговор с Иваном Александровичем Пырьевым, кинорежиссером и в то время директором "Мосфильма". Проводив меня до студии, она вдруг деловито, конкретно сказала:

- Будь прост, серьезен - это многое решит.