Чайковский. Истина русского гения

Что касается постановки, то она сделала бы честь любому театру в мире. Декорации Бочарова, в особенности второго акта, – бесподобны.

Автор сам дирижировал все оркестровые репетиции и предполагает дирижировать первые три представления оперы (сбор 3605 р. 50 коп.)».

По поводу второго представления «Чародейки», состоявшегося 23 октября, в кондратьевском отчете читаем:

«Второе представление „Чародейки" прошло гораздо глаже и лучше. Публика, как и всегда бывает с публикой по возвышенным ценам, была очень сдержанна. В первом акте хорошо аплодировали за арию Павловской; понравились децимет и танцы, хотя их сегодня не повторяли. После первого акта вызвали артистов и Чайковскому поднесли лавровый венок. Во втором акте, как и в первый раз, аплодировали за дуэт Славиной с Васильевым 3-м, речитатив Васильева 2-го, Стравинского и арию Мельникова. После акта вызвали три раза всех артистов с автором. Третий акт сегодня прошел горячее, и публика отнеслась к нему гораздо лучше первого представления, и вызовы после него были сильнее. Последний акт – четвертое действие – сегодня было понято, оценено и принято публикой гораздо лучше, чем на первом представлении. Очень хороший эффект делает факел, с которым Павловский появляется в бурю. Окончилась опера в 11 с половиной часов (сбор 3615 р. 50 коп.)».

Четвертое представление «Чародейки» 2 ноября 1887 года дано было в абонемент. Этот спектакль очерчен режиссерским донесением так:

«На десятое представление абонемента дана „Чародейка". Публика принимала оперу прохладно, вызывая только по одному разу за первые три акта и три раза за четвертый акт. После четвертого акта послышались и вызовы автора, но Чайковский на вызовы не вышел, обиженный невниманием к себе абонемента, для которого, из любезности, он остался дирижировать четвертый спектакль своей оперы. Г-же Фриде партия Княгини больше по голосу, чем Славиной, но Славина и по фигуре, и по игре, и по силе выражения производит гораздо большее впечатление. В исполнении Михайлова [Паисий в опере „Чародейка"] еще заметнее вся непрактичность ведения голосов Чайковским – беспрестанно встречаются фразы, от которых вследствие звучания их в низком регистре до публики не доходит ничего. Павловская и Стравинский и сегодня имели большой успех (сбор 2950 руб. 20 коп.)».

Помимо личных симпатий, моему сближению с Петром Ильичом много содействовали, между прочим, наши общие дружеские отношения с артисткой Э. К. Павловской, у которой мы изредка встречались. С хорошим чувством вспоминаю я знакомство мое с одной из талантливейших женщин, с какими сталкивала меня судьба, с чудной певицей и интереснейшим человеком – с Эмилией Карловной Павловской, кстати сказать, не отличавшейся ни красотой лица, ни природным качеством голоса. Вспоминаю я милые уютные вечера с очень небольшим числом приглашенных, всегда интересных лиц. Вспоминаю скромное, без показной роскоши, гостеприимство, с радушием как самой хозяйки, так и мужа ее Сергея Евграфовича Павловского, тоже оперного певца-баритона и весьма образованного человека.

Беседы у Павловской сводились по преимуществу к опере, к артистической жизни и к искусству вообще. Иногда хозяйка, по просьбе гостей, садилась за рояль и исполняла романсы или арии своего репертуара. Она окончила курс консерватории по роялю и была отличная пианистка. Как сейчас помню восторг, в который привела нас, гостей, блестящая, удивительно чистая колоратура художественного исполнения Павловской известного вальса Венцано, который она обыкновенно вставляла при исполнении роли Розины в «Севильском цирюльнике». Время пролетало незаметно за общим разговором, рассказами гостей и в особенности самой хозяйки. Будучи по рождению немкой, Эмилия Карловна, тем не менее, обладала художественной, образной русской речью и заставляла присутствующих переживать волнения многообразных житейских приключений артистки и восторгов от необыкновенных успехов ее вообще и в особенности на острове Мальте, где, по-видимому, прошел расцвет и лучшие дни художественной карьеры Павловской.