Чайковский. Истина русского гения

– Вы напечатали статью о жизни музыкантов, – сказал он, долго думая о чем-то и потирая лоб, – признаюсь, я прочел ее с жадностью. Я давно интересовался жизнью этих трудолюбивых людей. От благосостояния их зависит прогресс музыки. Оркестр – своего рода инструмент. Не жалеем же мы на хороший инструмент ни средств, ни попечений, ни забот. Это делаем мы для немого дерева или металла, из которого он сделан. Как же не отнестись сочувственно к живому инструменту – оркестру. Вы согласны?

– Конечно.

– Может, мое сравнение несколько неудачно, но не в том суть. В своей статье вы жалуетесь, что у музыкантов мало вспомогательных обществ. Верно. Общества – это гарантия лучшей жизни всякому человеку, а артисту в особенности. Не пробовали ли вы от теорий перейти к применению своих мыслей на практике?

Я отвечал, что не пробовал. Произошло долгое молчание. Петр Ильич снова задумался, а потом спросил:

– Вы отдались бы такому делу?

Я ответил положительно, но притом указал на многие условия, препятствовавшие осуществлению такой мечты.

– Ах, что условия! – нетерпеливо перебил он. – Нужны деньги, связи, – я на все готов…

И он опять замолчал. В эти минуты я просто не узнал Чайковского: более или менее спокойный, теперь он показался мне крайне раздраженным.

– Нужно же когда-нибудь это сделать, – продолжал он, – возьмитесь. У самого у меня нет времени, у меня много еще забот.

Это были последние его слова, и, в сущности, разговор на этом и кончился. Я начал подготавливать материалы к составлению устава «Общества взаимопомощи оркестровых артистов». Я выписывал их откуда только мог. Прочитывая Чайковскому, я хотел этим остановить его внимание на каком-нибудь типе общественных учреждений. Но это его не удовлетворяло.

Весной 1892 года он уехал за границу. Для руководства он обещал мне выслать оттуда уставы германских ферейнов.

Я ждал долго, и, однако, посылки не было. Тем временем мне пришлось быть в Петербурге, где я играл в симфоническом оркестре «Аквариума». Оркестром этим в то время дирижировали Каянус и Энгель. В вечер, посвященный исключительно произведениям русских композиторов, г. Энгель поставил сюиту Чайковского из балета «Щелкунчик». В Петербурге, по крайней мере, она исполнялась тогда впервые. И каково было мое изумление, когда я увидал в зале Чайковского, нарочно приехавшего послушать свое произведение. В антракте я бросился в зал, но в дверях столкнулся с композитором.

– Ба! – воскликнул он. – Как я рад…

Мы вышли в сад и незаметно удалились в одну из глухих его аллеек.

– Пожалуйста, не вините меня. Уставы я искал, но толку из этого не вышло. Я думаю, придется отложить до осени.

Я успокоил его, как мог, и сказал, что к разработке устава приступил самостоятельно, без позаимствований. Пока мы успели кое о чем перекинуться [словами], раздался звонок. Я торопился идти в оркестр, и мы расстались.

Чайковский пробился сквозь густую стену стоявшей публики и встал в уголке. Но подошел Н. А. Римский-Корсаков и увел его в ряды кресел. «Щелкунчик» до того понравился слушателям, что оркестру пришлось повторять чуть ли не каждый номер этой сюиты. Когда она кончилась, Чайковский быстро встал, направляясь к выходу. Ему загородили дорогу и умышленно не пускали к двери. Кто-то крикнул: «Автора!»

– Автора, автора! На эстраду! – кричали сотни голосов.

Человека четыре подхватили Чайковского под руки и буквально поволокли к эстраде. Оторопевший, сконфузившийся, он начал откланиваться, и в зале поднялся невообразимый шум, крик, особенно когда оркестр заиграл туш. Дамы вырывали из своих петличек цветы и бросали их Чайковскому. Когда овации немного ослабли, Петр Ильич, весь обливаясь потом, тяжело переводя дыхание, пришел в нашу артистическую комнату. Он поблагодарил артистов за хорошее исполнение и, переходя от одного к другому, со всеми перецеловался.

После этого мы прошли опять в сад. Публика и тут начала ему рукоплескать. Растерявшись совсем, Чайковский опрометью бросился к дверям главного выхода, вскочил на извозчика и скрылся.

Дня через два я проходил по Невскому. Кто-то назвал меня по фамилии. Я обернулся и увидал Петра Ильича. Он собирался снова за границу, непременно обещаясь привезти оттуда уставы. Затем я только из газет узнавал о Чайковском, а к осени того же года о нем пропали всякие известия.

Только осенью 1893 года я вновь встретился с Чайковским в Москве. Первые слова, какими он меня встретил, были:

– Ах, эти уставы… Представьте…

– Но они теперь были бы излишни. Я принес готовый экземпляр устава задуманного общества.

Петр Ильич обрадовался этому несказанно.

– Наливайте чай, а я…

При этом он выхватил у меня сверток и с сияющим лицом весь погрузился в чтение. Прежде читал он молча и спокойно, а потом засуетился, вскочил со стула, подошел к письменному столу и поспешно начал водить карандашом. Он ставил то знаки вопроса, то восклицания. Я стоял за его спиной и следил за отметками.

– Почему же в общество не могут вступить пятидесятилетние, – спросил он, – это несправедливо. Зачем преимущества, привилегии? Все должны быть равны…