Частная клиника

Еще когда была жива Вильгельмина, она как-то пыталась сплотить семью. А после ее смерти у него совсем пропала охота встречаться с этой далекой ему родней. Так что довольствовались открытками. И два раза в год Клаус получал посылки – к Рождеству и на День рождения. Теплые шарфы, пижамы и вязаные носки. Какое представление у детей осталось об их отце? Неужели они забыли, что он всегда был франтом? Из дома не выходил без бабочки или шейного платка. Даже когда уже не мог обходиться без своей трости, все равно неверной рукой завязывал на шее платок. Бабочка в последнее время тоже была не настоящей, – на резинке, как у первоклассника. При этих мыслях глаза у Клауса немного затуманились от навернувшихся слез.

Какая все-таки странная вещь – старость! Вот его сегодня не расстроили ни кофе из банки, ни бутерброд без свежей хрустящей булочки. А невозможность красиво завязать бабочку, как бывало, и вставить в кармашек пиджака платок в тон – привели к слезам.

И почему сейчас он вспомнил эту бабочку? Разве об этом нужно думать? К двум часам придет Рита. Только она не принесет ни квадратный нарезанный хлеб, ни его любимый пашет в стеклянной банке. Она придет за доктором Вагнером, чтобы навсегда увезти его из этого дома. Из его родового гнезда.

Как все-таки хорошо, что Вильгельмина ушла первой. Она не смогла бы перенести этого. Он сильный, он сможет, и сейчас он будет думать только про бабочку. Да, да, так лучше. Думать про бабочку, а не про отъезд. У него еще есть целых два часа, и нужно сосредоточиться, придумать, что же взять с собой. А с чем придется расстаться навсегда.

Доктор Вагнер заставил себя выпить кофе, хотя в голове и возникали мысли: «Ради чего?» Но немецкая привычка к порядку брала свое. Так надо. Ничего не должно меняться. Вильгельмина бы расстроилась, если бы узнала, что он не выпил кофе и не съел свой бутерброд. А ведь его это раздражало, это вечное ее бурчание:

– Ну вот, стараюсь, готовлю… Иди поешь, пока горячее!

Он не понимал, что случится, если он выпьет свой кофе не в одиннадцать, а в половину двенадцатого, а перед этим досмотрит игру своего любимого баварского клуба по телевизору. И как же ему стало недоставать этого, когда она перестала его звать в одиннадцать часов пить кофе! Она просто забыла про это, как и про многое другое. Жила в каком-то своем мире. Вся в своих мыслях, говорила невпопад. Он варил кофе сам, каждый день ровно в одиннадцать часов, поил ее из ложечки, и ему казалось, что подобие улыбки и понимания мелькало на ее безразличном лице именно в эти минуты. И он верил: сознание вернется. И не сдавал ее в Хайм – местный дом престарелых, а ухаживал сам до последнего дня.

Клаусу казалось, что он виноват перед женой. Вечно занят, вечно со своими больными. Еще и ссора с Хильдой. Это тоже камнем висело у него на шее. Отлучить дочь от дома, да так, что та даже не пришла на похороны матери и до сих пор с отцом не общалась! Тогда ему казалось, что повод был веским. Хильда пошла по стопам отца, они и работали в одной клинике. Конфликт разгорелся на профессиональной почве, дочь высказала недоверие к компетенции отца, причем при коллегах. Нет, этого доктор Вагнер перенести не мог. Вильгельмина не заступилась за дочь, встала на сторону мужа. Много позже Клаус понял, какой ценой досталось ей это решение, тогда же он воспринял это как должное.

Почему понимание многих истин приходит к нам так поздно? Клаус, кормя жену с ложечки, рассказывал Вильгельмине про своих пациентов, про то, что действительно иногда ошибался. Но, как говорится, у каждого врача есть свое кладбище. Ему хотелось верить, что жена его слышит, и иногда он видел тень мысли на ее лице. Или ему это казалось? Про дочь сказать так и не решился; про то, что переживает, что, наверное, был не прав. Все откладывал трудное признание на потом.

Вильгельмина умерла во сне, тихо. Так же, как и жила. Это было страшным ударом. Клаус не мог себе простить ни разрыв с Хильдой, ни жесткое обращение с женой. Говорил ли он ей когда-нибудь ласковые слова? Он не мог припомнить. Все ставил он себе в укор… И вот теперь каждый день он пил этот кофе, сразу же, как только закипал чайник, всегда обжигая губы. Он пил его горячим, чтобы больше никогда не обидеть Вильгельмину.

Тяжело опираясь на палку, доктор Вагнер прошел в гостиную и сел в свое любимое кресло. В последний раз. Он оглядел глазами комнату. На стене висела огромная фотография – семейный портрет. Ничего особенного – такая фотография висит на стене в любом немецком доме. Вся семья в сборе, все довольны и счастливы. Доктор Вагнер не любил эту фотографию, она всегда казалась ему неестественной, неискренней.

Он ничего не возьмет с собой. Нельзя унести эти стены, этот только ему слышный тонкий аромат духов жены. Он даже не будет брать свой любимый фотографический альбом, который с такой нежностью оформила Вильгельмина. Он просто посмотрит его еще раз, – в распоряжении Клауса был еще целый час.