Частная жизнь парламентского деятеля

— Без сомнения, мой друг, но от этого не умирают,— спокойно сказала Сусанна и в ея голосе прозвучала ирония. — Я вижу, что ты поддаешься, ты не возразаешь. Ну, Мишель, если у тебя не хватило мужества исполнить твой долг, по крайней мере, пусть его хватит на то, чтобы смело нарушить обязанности. Поступи прямо, не колеблясь. Дай себе отчет в своих желаниях и действуй сообразно с ними.

— А,— возразил он,— я презираю, я ненавижу себя; я чувствую, что я делаю подлость, Сусанна, но я не могу больше, не могу.

Едва Мишель согласился на развод, как Сусанна внезапно изменилась. Все, что в ея голосе и жестах было ласковаго, почти материнскаго, внезапно исчезло. Она встала и заговорила твердо; ирония, слышавшаяся раньше в ея некоторых выражениях, теперь усилилась. Она стояла перед мужем с видом посторонней женщины, прощающейся после деловаго визита.

— Я знала, что ты, наконец, сознаешься в том, что я права,— говорила она,— ты не скоро сдался и я благодарю тебя за это. Теперь, что решено, то и решено окончательно. Только ради меня ты должен действовать как можно скорее. После завтра или ты, или я должны уехать из дому. Лучше, я думаю, чтобы уехал ты… Ты наведешь справки, как устроить это дело, я тоже. Наши поверенные переговорят обо всем.

Выпрямившись, гордо, она ушла, не взглянув на мужа. Мишель сделал было движение, чтобы удержать ее, но остановился. Все было кончено.

Часть четвертая. VIII.

Пока ничто еще не было решено окончательно, пока Тесье колебался, он казался слабодушным человеком. Но основной чертой природы Мишеля была потребность действовать и он воспрянул духом с той минуты, в которую, окончательно заглушив в себе сомнения, отнимавшия у него нравственныя силы, согласился на развод. Он сейчас же ясно обсудил свое новое положение. Прежде, при мысли об этой жизненной задаче, Тесье всегда представлялось два или три возможных ея разрешения. Теперь необходимо было только сделать одно: изо всех сил постараться поскорее привести в исполнение принятое решение, скрывая, на сколько возможно дольше, настоящую причину развода, и совершенно стушеваться; только это и могло хоть несколько уменьшить скандал и спасти известную долю его собственнаго достоинства. Стушеваться! Но ведь это значит сразу отказаться от всего, что до сих пор составляло весь интерес его общественной жизни, бросить мысль о любимой карьере, заглушить в себе честолюбие, желание делать добро; с большой высоты спуститься на средний уровень, даже ниже, и отдать себя на растерзание зависти, ненависти, злопамятству, всем недобрым чувствам, которыя сдерживались прежде общественным уважением. Но Тесье не колебался; он сейчас-же сказал себе, что поступит именно таким образом, точно это, как необходимое следствие, вытекало из решения начать развод. Без сожаления, без горечи в душе, с чем-то даже вроде внутренняго удовлетворения, Мишел приносил любви в жертву все, что было у него, и его сердце точно переполнялось гордостью, когда он мысленно говорил своей страсти:— Бери все, все это твое! ты у меня остаешься, а это главное!

— По крайней мере,— думал Мишель,— меня нельзя будет обвинять ни в корыстолюбии, ни в разсчетливости, ни в трусости. Все скажут: он сумашедший, но никто не станет презирать меня. В том, что я делаю, есть известная доля величия и всем придется признать это. Это посмеет бросить камнем в человека, который добровольно отказывается от всего? — раздумывая таким образом, Мишель невольно заметил, что общественное мнение значит для него больше, нежели он сам предполагал.

— Не все ли мне равно, что скажут,— продолжал он свои размышления. Но Тесье отлично знал, что это ему далеко не все равно, и навязчивыя мысли преследовали его; он отделывался от них только погружаясь в сладкия думы о Бланке, которая наконец-то будет принадлежать ему! Он мысленно видел себя с любимой женщиной далеко, далеко, на каком-либо из островов Средиземнаго моря, на залитой южным солнцем отмели, или подле одного из итальянских озер; словом, в рамке пейзажа, точно нарочно созданнаго служить приютом блаженства. Бывало, во время своих быстрых, как сон, путешествий, проносясь мимо этих очаровательных мест, он думал: хорошо бы здесь быть счастливым!

Где-то далеко, далеко, на безконечно большом разстоянии люди будут страдать, волноваться, бороться, а они с Бланкой ни о чем не узнают и никто не услышит больше о них самих. Они забудут о внешнем мире, не касающемся их, забудут всех посторонвих, чужих людей. Но тут мысли Мишеля прерывались; предвкушаемое счастье омрачилось тенью; среди сладкой мечты, ему слышался тяжкий, печальный вздох когда-то любимых близких и этот вздох, чудилось ему, всегда будет звучать вечным упреком. Тесье удавалось, хотя и с большим трудом, отгонять эти навязчивыя мысли.— Что сделано, то сделано,— размшшшл он.— Решение принято безпокоротно, его так же невозможно изменить, как совершившийся факт.

После объяснения с женой, вечером, Мишель писал Бланке: