Частная жизнь парламентского деятеля

— Бедное дитя,— сказала молодая женщина; искусственная кротость ея тона мало скрывала горькое направление мыслей.— Бедное дитя! Неужели вы думаете, что еслибы я могла еще сохранить его, я бы вам его отдала? Разве вы думаете, что и у меня нет эгоизма? Не восхищайтесь мною; между нами невозможна борьба великодушия. Вы говорите так, точно еще можете хотеть или не хотеть; то, что должно было случиться, уже совершилось, я склоняюсь перед судьбой. Поступите и вы по моему примеру и, без сопротивления, подчинитесь ей.

— Нет,— возразила Бланка,— это было бы несправедливо, несправедливо и жестоко! Вам только горе, а вдруг я, крадущая у вас все, буду счастлива!

— Будете счастливы? Вы в этом уверены? Но и у меня есть утешение — дети. Я покинута, страдаю, это правда, но за то между вами с ним вечно будет стоять раскаяние. Неужели вы находите, что моя участь хуже вашей?

— Вы сами видите, что то, чего вы требуете, немыслимо. Он не такой человек, чтобы вынести раскаяние. Он бы слишком страдал…

— Я не знаю, будет-ли он страдать или нет и не хочу знать этого. Скажу откровенно, я столько вывесла, что его горе меня мало трогает.— Не хотите-ли вы, чтобы я еще плакала над его судьбой? У меня не может быть такого романическаго воображения, как у двадцатилетней девушки, я уже пережила возраст, когда всем жертвуют радя любимаго человека. Повторяю: ни его, ни вас я не брала в разсчет, а заботилась только о себе. Одно нужно: кончить все это и именно кончить таким образом. Ни вы, ни он не имеете сил забыть; у вас никогда и не будет достаточно сил для этого, или-же оне явятся слишком поздно. И вы хотите, чтобы я насильно удерживала его, чувствуя, что он отшатнулся от меня, ненавидит, желает, быть-может, избавиться от помехи.

— О,— вскрикнула Бланка,— как вы можете думать, чтобы когда нибудь подобная мысль…

Сусанна перебила ее, пожав плечами:

— Почему-же нет? О, я допускаю, что он, пожалуй, открыто никогда не пожелает моей смерти, но он будет думать о ней и я когда нибудь замечу это… Впрочем, зачем даже идти так далеко; подумайте, хорошо ли нам будет жить вместе, после того, как подобныя воспоминания и недоверие погубят последние остатки привязанности. Нет, нет, видите, есть положения, в какия попасть женщина никогда не может согласиться.

— Но разве я то могу стать в то положение, какое вы мне создаете ценой вашего счастья и страшнаго скандаиа? Вы из собственнаго уважения уступаете мне его, и я из уважения к себе отказываюсь от него!

— Отказываетесь? Но вы не можете от него отказаться; он ваш… вы сами взяли его… Вам не за что благодарить меня, я не приношу вам его в дар, а просто говорю, вы отняли его — берите! О, конечно, в начале вы не думали, что дело примет такой оборот! Господи, я не считаю вас обоих хуже, нежели вы есть на самом деле, не обвиняю в низком разсчете! Как неосторожныя дети, вы играли с любовью, не спрашивая себя, куда это вас заведет, и надеясь иметь возможность управлять ею. Потом, как всегда случается, любовь ваша создала то положение, в каком мы теперь очутились все. Страсть держит вас в своей власти и вы не можете освободиться от ея тирании, да еслибы и могли, то не захотели бы. Я теперь понимаю, что это не вполне ваша вина, так как и вы, и он лучше того, что делаете.

Бланка слушала, не вполне понимая смысл речей оскорбленной женщины.

— Как вы добры,— сказала она и хотела взять руку Сусанны.

— Дайте договорить,— продолжала молодая женщина, отстраняясь,— не восхищайтесь моей добротой. Право, мне почти жаль вас, до такой степени вы мало сознаете то, что вы делаете, и что вас ожидает. Если бы вы поняли меня, вы бы догадались, что я прощаю вас, потому что сами то себя вы никогда не простите. Видите-ли, в моем прощении кроется месть.

Бланка испуганно смотрела на нее.

— О, кончим — проговорила Сусанна,— этот тяжелый и ненужный разговор.— Прощайте, вы знаете дорогу.

Жена Тесье ушла первая, точно она была чужой в этом доме.

На лестнице Сусанна столкнулась с Мишелем. Он шел к себе в кабинет; муж и жена поздоровались легким наклонением головы. Оба были непроннцаемо спокойны и холодны.

Долго просидел Мишель в кабинете, приводя в порядок бумаги. Большую часть он их сжег, оставил только несколько необходимых документов. Между деловыми письмами у него хранилось несколько незначительных записов Бланки. Он перечитал их и тоже бросил в камин. Огонь весело пожирал все, что до сих пор составляло жизнь Тесье. Мишель взглянул на маленькую связку писем и портфель с документами, невольно прошептав: “Только-то!” Его прежде загроможденный стол теперь был пуст; присев в нему, Тесье твердым почерком написал просьбу об отставке, потом еще несколько коротких писем.

Окончив все, он несколько минут задумчиво сидел в кресле, смотря на давно знакомыя вещи, которых он больше никогда не увидит, и в его уме роились воспоминания, связанныя с ними.

— Неужели это правда,— вдруг подумал он, и сейчас же ответил громко:— еще-бы!

Тесье встал, прошелся по вабинету, позвонил камердинера.

— Вещи уложены? — спросил он.

— Да-с.

— Хорошо; велите закладывать.