Частный человек. Избранные места из переписки с врагами

— Я считаю: то, что делает наша интеллигенция, во многом деструктивно. Я считаю, что это, по существу, предательство со стороны интеллигенции интересов народа. Она получила свободу, но всякая свобода должна сопровождаться ответственностью.

Намеренно выбрал физика, представителя технической советской интеллигенции. Гуманитарии-то похлеще выражаются, зато математик не ангажирован их группировками. Кроме того, когда-то я сдавал Сергею Петровичу зачёты, а летом 2012-го был на его похоронах. Моё отношение к нему сложное, поскольку он был и остался представителем советской, а не русской интеллигенции. Но представителем выдающимся, не типичным. В частности, у него не было недостатка образованности, столь характерного для советских. Поэтому он мог посмотреть на дела своей социальной группы «сверху». И, я полагаю, ужаснуться.

Меж тем ужасаться нечему: предательство советского народа его интеллигенцией было объективным процессом. По трём причинам:

1. Волшебная сила искусства. Чтобы вынести суждение о запрете книги, её надо сначала прочесть. «Не читал, но осуждаю» будет потом, когда уже «есть мнение». Но чтобы «мнение» сформировать, нужно читать, как ни крути. А умные книги меняют сознание, независимо от желаний его носителя. И процесс неостановим, со сколь бы низкого уровня не начался. У деревенского дурачка он идёт даже быстрее, поскольку интеллектуального иммунитета нет. В среде советской интеллигенции уже в 1940-х (это в войну-то!) случилось серьёзное смягчение нравов. А её дети стали «шестидесятниками». Здесь зарыт корень нелюбви советской власти к своей же интеллигенции: она очень быстро переставала быть своей. Смотрит властный большевик на интеллигента и думает: «Вредные книжки читает, гад, а ничего с ним не сделаешь. Слова-то правильные, а в голове, небось, контра. Потрясти бы его на Лубянке, да кого на его место? Но не наш, не наш…». Ярче всего об этом сказал Никита Хрущев: «С партбилетом, а не коммунист»! Побочным эффектом смягчения нравов стал массовый алкоголизм. Раздвоение личности жестокая штука. Когда на службе каждый день клеймишь и гробишь книги и их авторов, а вечерами над ними же плачешь — это посильнее Кафки. Поневоле начнёшь смотреть в рюмку, чтобы хоть немного успокоиться.

2. Советская интеллигенция срослась с властью. Физически. Начало положил Никита Хрущёв, чьим зятем стал журналист Алексей Аджубей, после удачной женитьбы (не имей сто рублей, а женись, как Аджубей — пословица того времени) возглавивший медиа-холдинг, как сейчас говорят, «Известия». Ранее власть находилась в руках узкой группы лиц, куда даже не все министры и члены политбюро входили. Размывание путем родственных связей жёстко пресекалось. Товарищ Сталин дал пример, пожертвовав не только собственным семейным счастьем, но и счастьем всех своих детей. А Никита Хрущёв сказал: можно. Его сняли, но прецедент остался. Начался необратимый процесс: родственное переплетение власти и интеллигенции в монструозную гидру, ещё и сейчас активно ползающую.

3. Допуск творческих личностей. Власть этого очень не хотела, но жизнь заставила. Советский метод ведения дискуссии-полемики таков: оппонента связывают и забивают в рот кляп. Потом долго и больно бьют ногами. Утомившись, приставляют к окровавленной голове пистолет и читают проповедь. Про соборность и духовность, ага. Поскольку советские — коллектив (в одиночку они ничего не могут), процессы часто совмещают: двое держат; один бьёт; четвёртый проповедует. Потом меняются. Патент на методу советским принадлежит по праву: даже инквизиция позволяла грешнику после пыток говорить — вдруг отречётся. Советский метод полемики абсолютно беспроигрышен, но проблема в том, что не все оппоненты позволяют себя связывать. Некоторые сопротивляются; иные прячутся. С ними приходится — о, ужас! — конкурировать. А советский интеллигент этого не может; он творческий импотент.

Сначала было раздолье. Творцы требовались лишь в очень (тогда) узком сегменте: кино. Из-за страшной конкуренции (творческих людей в великой стране тысячи, а мест в кино два десятка) это дало плеяду выдающихся советских режиссёров. На радио уникальный голос Левитана решал 85 % проблем. Просто сравните с Черчиллем или Геббельсом: кого слушать приятнее? Пожалуй, де Голль мог бы составить конкуренцию, но у генерала свои заботы. В литературе государство ввело массовую грамотность. Возник столь же массовый сенсорный голод; потребность читать. Для удовлетворения на рынок выбрасывались горы отупляющей агитационной белиберды. Не говоря о том, что опусы классиков марксизма-ленинизма и текущих вождей в СССР заставляли читать принудительно.