Чеченская пыль

Потом, через много лет я видел этот пустырь по ТВ. По всей видимости, запись сделали уже после нашего ухода. На углу улицы огромным нефтяным факелом пылала боевая машина пехоты, а на пустыре поднимали из снега двух солдат. Они были без патронов. Им нанесли побои и увели в неизвестность.

Я всячески опекаю девочку. И вообще стараюсь, когда это возможно, быть рядом. Выстругал штык-ножом снеговую лопатку из тонкой дощечки, и сейчас Вика увлечённо строит домик, а может, просто горку.

Как же это удивительно… Тут корчится и рушится всё, стальные балки сворачиваются как пластилиновые, люди уже мало похожи на людей, а ребёнок всё равно жизни радуется. Тому, что папа рядом, тому, что мама скоро приедет… Хотя, как признался вчера комбат, мама к ним уже не приедет. Открестилась она от них.

Мимо, нервно подёргивая хвостом, пробегает Рыжий с мышью в зубах. Дерзкий полосатый кот с белой грудкой нашёл у нас пристанище. Любит греться у печки и путаться под ногами.

— Смотри, смотри! — кричит Вика. — Рыжий мыша поймал!

Девочка внимательно следит за хищником, о чём-то напряжённо думает. Кот скрывается за углом.

— А у мышей мама есть?

— Есть.

— А почему они с мамой не ходят?

Вика не по-детски серьёзна, смотрит снизу-вверх, она верит, что я знаю всё на свете. Но что, что я мог ей ответить?

Девочка медленно возвращается к своему снежному сооружению, и я вижу, что у неё дрожат губы. Мне становится обидно и больно за Вику. Ладно, мы. А ей здесь совсем не место.

Неожиданно я понимаю, как мне сильно повезло в жизни. Моё детство проходило в мирных условиях. По выходным у меня был ЦПКиО, а там — карусели, мороженое, лимонад «Саяны» и ещё много чего хорошего.

Ещё я думаю о том, что дни становятся холоднее. Надо бы найти Вике варежки.

* * *

Простите меня, если где-то я перегнул палку, но я расскажу, что должен. Я обязательно должен рассказать об инкассаторе со служебным пистолетом и двумя пустыми обоймами к нему. Всех его коллег из регионального управления инкассации убили в первые дни войны. Они обслуживали филиалы госбанка в разных районах города. Иван вдоволь здесь настрелялся и уже имел трофейный АКМ, но не бросал закреплённого за ним оружия. Он хорошо знал город и всегда нам помогал. Потом Иван собрался домой, к своим близким. Его никто не удерживал. Ни приказом, ни простым человеческим словом.

Почему всё так несправедливо получается? Дома его так и не встретили. В тот самый момент, когда мы вытаскивали своих из очередной передряги, Иван наткнулся на крупные силы повстанцев, и никто не пришёл ему на помощь. Иван засядет в развалинах школы на безымянном перекрёстке и примет неравный бой. О том, что с ним сделали после боя, лучше не говорить.

Ещё я помню худенькую и бледную девушку в красном, которая изъяснялась на иностранном языке и двумя руками, крепко-крепко, держалась за раскуроченную легковую машину неизвестной мне марки. Девушку пытались увести в укрытие, а она очень хотела остаться. Это было понятно и без знания языка. Ещё она проливала тихие слёзы. Девушка осталась рядом с машиной, в которой находились мёртвые люди. Её там же и положили, на той чёртовой дороге, в окрестностях станции «Сортировочная».

Я многое помню. Но изложить здесь, увязать всё в единое целое, нет, сделать это я не в силах. Всё, что я могу сейчас — это отдать дань памяти всем павшим на той тяжёлой, непонятной и нестерпимо долгой войне.

* * *

Всё гораздо хуже, чем пишут на родине в газетах. Немногим позже, в госпитале, я читал дистиллированные вырезки, которые собирала для нас медсестра Варя. На самом деле, вакханалия продолжается. Губительный огонь войны не стихает. Гвардия, ополченцы и наёмники стреляют в нас. Мы — в гвардию, ополченцев и наёмников. Обескровленный батальон практически не выходит из затяжных столкновений.

По вечерам я завожу наручные часы ещё на одни непредсказуемые сутки, лихорадочно веду личные записи. Будет глупо умереть, ничего после себя не оставив, не рассказав о пережитом. Но зафиксировать все события я не в силах.

Какой же я был дурак, когда надеялся на бумагу! Мои записки погибли вместе со всей документацией уже через несколько дней, в нашей развороченной головной БМП.

Беда пришла с неприметного проспекта Щорса. На этой линии не происходило значительных боёв, и мы всегда относительно свободно там передвигались, используя эту «артерию» для манёвров и связи с соседями.

Потом же, пытаясь вызволить на этом проспекте бээмпэшку, свалившуюся в ров при неизвестных обстоятельствах, четверо наших бойцов вместе с экипажем машины попали в плен. Как же их так угораздило? Этого мы никогда не узнали.

Захватив несчастных, противник немедленно сжёг безнадёжно застрявшую БМП, вышел на нашу частоту в радиоэфире и потребовал к себе комбата. Встречу назначили на площади Свободы, в развороченном театре с шестью колоннами-огрызками. В стан врага майор не пошёл.