Чечня Червленая

Сидельников накрывает голову кителем, хлорка разъедает глаза, слезы и сопли текут в три ручья, невозможно дышать.

Укутавшись кителем, Сидельников снимает штаны и со стоном пристраивается в углу. Дрищет.

Камера открывается.

Часовой: - Выходи.

Сидельников выходит, становится к стене, руки за спину.

Часовой: - Вперед.

Они идут по коридору, заходят в комнату начкара. Там офицер из полка подписывает бумаги. На столе лежат Сидельниковский ремень, шинель, сидор.

Офицер: - Рядовой Сидельников?

Сидельников: - Так точно.

На улице. Майор с Сидельниковым выходят на крыльцо. Рядом стоит "Урал".

Майор: - Лезь в кузов, опездол. Поехали.

Сидельников: - Куда, товарищ лейтенант?

Офицер: - В полк, куда.

Сидельников: - Суда не будет?

Офицер: - Какой суд? Совсем одурел от хлорки...

Машина едет по городу, Сидельников смотрит из-под брезента на жизнь.

Тренчик дежурит на коммутаторе, на нем наушники, он отвечает на вызовы дежурной фразой "Большак слушает". Рядом на кресле лежит автомат.

В наушниках: - С командиром полка соедини меня.

Тренчик: - Соединяю.

Кэп: - Да.

Голос: - Седьмой, слушай меня. Значит так, Басаев захватил в Грозном две установки "Град". Есть информация, что сейчас он движется на Моздок. Блокпосты усилены, но они могут пройти, у нас мало людей. Усилить караул, казармы на замок, раздай дневальным оружие. А то вырежут вас, как пятьсот шестой во Владике...

Заходит Сидельников.

Сидельников: - Ты че здесь?

Тренчик: - Денег не хватило. Рыжий с Якуниным вдвоем улетели. Ты где был?

Сидельников: - На губе.

Тренчик: - Во Владике?

Сидельников: - Нет, в Прохладном

Тренчик: - Говорят, там полная жопа?

Сидельников кивает.

Сидельников: - Здесь было че-нибудь?

Тренчик: - Что?

Сидельников: - Ну, там... Патроны, следствие...

Тренчик: - Кому ты тут нужен со своими патронами. Знаешь, че твориться? Иди ствол возьми. Чехи город взяли, Басаев на Моздок идет. Двухсотых хренова тыща. Мы можем хоть сейчас уйти и никто не хватится. Нас могут зарезать или украсть в рабство, и никто даже не узнает об этом, понял?

Казарма. Тумбочка дневального. Вход перегорожен кроватью, на ней спит дежурный по роте. В руках зажат автомат. У окна - пулемет и ящик гранат.

В каптерке на куче бушлатов заперлись Сидельников с Тренчиком. У них автоматы, два гранатомета и гранаты. За окном с противным свистом взлетает осветительная ракета, оба машинально падают на пол. Затем встают, с униженными улыбками смотрят друг на друга.

За окном стреляют.

ЗТМ.

Взлетка, раненные, солдаты грузят трупы в "Урал". Пыль, жара. Летчики латают простреленную вертушку, шляются полуголые солдаты. Кадры Чечни.

За кадром: Сейчас август девяносто шестого. В Грозном творится сущий ад. Чехи вошли в город со всех сторон, и заняли его в течение нескольких часов. Идут сильнейшие бои, блокпосты вырезают в окружении. Смерть гуляет над знойным городом как хочет и никто не смеет сказать ей ни слова.

Трупы все везут и везут. Красивых серебристых пакетов больше нет. Тела привозят как попало, вповалку, разорванные, обоженные, вздувшиеся. Мы выгружаем, выгружаем, выгружаем...

В кадре: Обнаженные по пояс Сидельников, Зеликман и Тренчик выгружают из вертолета обгоревшие трупы и кладут их на взлетку. Переговоры типа: "Давай, бери. Аккуратней. Тяжелый" Сидельников с Тренчиком берут одного солдата, у него по пояс оторвана нога, выносят, кладут на бетон.

Сидельников: - Посмотри, ноги нету?

Тренчик лезет в вертолет: - Нет, нету. Не положили.

На взлетке рядком выложены тела, среди прочих - нижняя часть туловища тазовая кость и две обгоревшие ноги в кирзовых сапогах.

В ожидании очередной вертушки герои сидят на бетоне, не моя рук закуривают, приминая пальцем в "Приме" табак. Зюзик шкрябает кровь на ладони. Недалеко стоит вертушка, в неё загружается рота солдат. Наши герои курят, молча смотрят на них.

За кадром: Здесь все временное, на этом чертовом поле. Все, кто ходит по этой взлетке, все кто сейчас едет на эту взлетку, и даже те, кто только призывается сейчас в армию - все они окажутся в этом вертолете, наваленные друг на друга, мы знаем это. У них просто нет другого выхода. Они могут плакать, писать письма и просить забрать их отсюда. Их никто не заберет. Они могут недоедать, недосыпать, мучаться от вшей и от грязи, их будут избивать, ломать табуретками головы и насиловать в туалетах - какая разница, их страдания не имеют никакого значения, все равно они все умрут. Все они окажутся в этом вертолете. Остальное не важно.

Мы выгружаем, выгружаем, выгружаем... День за днем. Мы больше не разговариваем друг с другом и с людьми. Теперь наше общество составляют только трупы. Мертвые солдаты, мертвые женщины, мертвые дети... Все мертвые.

Двое других солдат с носилками подходят, кладут сгоревшие ноги в кирзачах на носилки и несут их в госпиталь.