Человек на сцене

   И я увидел эту школу. Я увидел этих людей, этих учеников, их упражнения, их пляски, игры, хороводы, -- не знаю, как назвать, -- только я увидел полную картину радости на земле; увидел и услышал, ибо это есть слияние радостей зрительных и слуховых, это -- музыка, проникшая в человеческое тело и превратившая его в радость для глаз. Только представьте себе, -- под музыку развертываются хороводы детей, и перед вами проходят, -- смотря по характеру музыки, которая все время меняется в ритме, силе и настроении, -- перед вами проходят то воины, то поэты, то пророки, то проносятся эльфы, то шествуют триумфаторы. Музыка не то что сопровождает движения, -- она вызывает, определяет их. Я не буду сейчас говорить о принципах и педагогических приемах системы Далькроза, ни о значении этого воспитания для искусства и для жизни, об этом в другой раз, но я только могу сказать: вы никогда ничего подобного не испытали, ни в одном концерте, ни в одном театре не испытали того, что я испытал на этих двух уроках, последних перед рождественским роспуском, которые мне еще удалось застать.

   Я не думал, что на то искание красоты, о котором я говорил, возможен такой ответ, -- почти полный, почти окончательный. Говорю "почти", потому что еще не ясно различаю способ применения его к драме, но я уже совершенно ясно вижу применение его в постановке античного хора или таких опер, как Глюковские и Вагнеровские, вообще во всем том, что носит характер Иератический, литургический.

   Если признать, что земной рай есть забвение горестей и удовлетворение духовных радостей, то это, конечно, земной рай. Это во всяком случае родина всякого, кому дороги радости зрительные и слуховые и кто, как высшей еще радости, жаждет их слияния. Да не покажется преувеличенным то значение, какое я придаю телу человеческому в нашем сценическом искусстве. Подумайте только. Три элемента мы различаем во всяком искусстве. Первое -- художник, создатель: во всех искусствах -- человек. Второе -- материал: краски, бронза, слово, звук. Третье -- предмет искусства, т. е., что изображается, что создается: изображается вся существующая природа, создаются несуществующая в природе формы из лиши или звуков. Во всех искусствах эти три элемента раздельны, в актерском -- они нераздельны. Кто художник актерского искусства? Человек. Что материал актерского искусства? Человек. Что изображается в актерском искусстве? Человек. Более того. Во всех искусствах произведение выходит из рук художника и имеет от него отдельное существование -- художник уходит, произведение остается. В актерском искусстве они слитны: -- уходит художник, уходит и его создание. Не только, значит, и то и другое -- человек, но и то и другое -- в том же человеке.

   Может ли быть после этого что-нибудь более важное для актера, -- художника того искусства, которое имеет человека орудием и целью, -- может ли быть для него что-нибудь более важное, чем воспитать свое тело для достойного выражения духа, обратить силы своего духа на просветление своей плоти? Может ли быть для него иной путь к художественному единству, как слияние духа и плоти, то слияние, которого я был "свидетель умиленный" в упомянутой школе Далькроза? Не это ли предносилось очам Гете, когда он предсказывал Гумбольдту, что слияние органов человеческого тела в общую гармонию, -- в которой бы свободно и бессознательно сочеталось прирожденное с приобретенным, -- должно удивить вселенную...

   При виде этих радостных, одухотворенных хороводов, при виде этого преображения плоти, невольно вспоминалось выражение Владимира Соловьева -- "из жизни смертной делать бессмертную". Ведь если вначале земля была неустроена и Дух Божий носился над водами, и вмешательством этого Духа водворился в хаосе строй, то как же не признать, что внесение ритма в телесные движения, наделение плоти нашей тем, что составляет "единственное духовное качество материи", есть одно из осуществлений небесного в земном. И еще другие вспоминаются слова, -- знаменитое изречение Ганса Бюлова: "Im Anfang war der Rhythmus". Когда, перед великолепной правильностью Баховской кантаты, перед бурной стройностью "скачки Валькирий", перед прозрачной чинностью Глюковского менуэта, мы вспоминаем рев и топот папуасских дикарей под звуки ударных инструментов, мы должны признать, что в основе того здания, вершинами которого мы так любуемся, краеугольный камень -- ритм; мы не можем не признать, что на страницах той книги Бытия, которая повествует о возникновении изумительного, без человека не существующего, мира вымысла, именуемого Искусством, -- пробуждение ритма есть тоже, что "да будет свет": как без света не было бы мира действительности, так без ритма не было бы мира вымысла. И тогда изречение Ганса Бюлова для нас, любящих искусство, получает прямо космогоническое значение.