Человек на сцене

   Итак, материал искусств -- или: 1) воспринимается зрением, как краска, мрамор, бронза и т. д., имеет объем и вес и не имеет движения, или: 2) воспринимается слухом, как звук, слово, не имеющие объема, ни веса, и имеющие движение во времени. Но один только материал имеет движение в пространстве и притом зараз действует и на зрение и на слух, -- это человек, его тело, его голос {Из неодушевленных материалов обладают свойством текучести и потому ценны для инсценировки -- огонь, вода и свет, но ценность их неодинакова. Огонь и вода своею реальностью убивают обманчивость писанных декораций и потому применимы лишь в "практикаблях" и то с условным успехом: их соседство всегда выдает деревянность и бумажность сценической постройки. Свет самый ценный элемент инсценировки, но опять лишь в "практикаблях": падая на писанную декорацию с слишком большой силой, он выдает ее плоскость, обнаруживает обман письма. Лишь в сочетании с фигурой человека свет находит свое истинное применение: текучестью своею он обливает его тело, вместе с неизменной своей спутницей, тенью, он сопровождает новым зрительным впечатлением каждое перемещение пространственных отношений и своими изменениями в силе и цвете до бесконечности разнообразит выразительность и так уже разнообразного языка телодвижений. После этого не знаешь, чему больше удивляться -- ценности светового материала для сцены, или малой его использованности.}.

   Этими двумя своими естественными орудиями -- телом и голосом -- человек, в своем стремлении выразить себя, воплощает красоту. Тело воплощает красоту для зрения, голос воплощает красоту для слуха: к услугам тела пространство, к услугам голоса время. Тело рождает пляску (вообще живую пластику), голос рождает пение (вообще музыку). Но то и другое искусство (пластика и музыка), не довольствуясь формой, стремясь осмыслить себя содержанием, ищут соединения с разумом: пластика его осуществляет в пантомиме, музыка его находит через слово. Но как человек, из которого они вышли, един, так и оба искусства, соединившись с разумом, ищут соединения друг с другом: "осмысленная" пластика (пантомима) соединяется с "осмысленной музыкой" (песней) и получается единое искусство -- музыкальная драма. Музыка проникает тело, звук определяет движение, слуховой ритм воплощается в зрительном ритме; партитура, в оркестре развертывающаяся в порядке временном, на сцене развертывается в порядке пространственном. Свершается то, о чем говорится в "Парсифале": "Du siehst, mein Sohn, zum Raum wird hier die Zeit" ("Ты видишь, сын мой, здесь время становится пространством").

   Вот схема прохождения музыки сквозь тело и ее акустического и оптического воплощения в порядке временном и порядке пространственном.

   Как же происходит это таинственное претворение времени в пространстве? В чем они соприкасаются?

   Возьмем самый простой житейский пример. Мы спрашиваем: "долго ли до такого-то места?" (время). Мы спрашиваем: "далеко ли до такого-то места?" (пространство). Но что общее подразумевается и в том и в другом вопросе? Подразумевается -- "ехать" (движение). Долго ли ехать, далеко ли ехать до такого-то места? Сколько часов, сколько верст пробежит моя тройка? Движение есть то общее, в чем время и пространство сочетаются. Музыка, искусство временное, и пластика, искусство пространственное, находят это место встречи в движущемся материале человеческого тела.

   Человек, значит, -- вот та среда, в которой совершается это претворение; тело человеческое -- тот фокус, в который вливается музыка и из которого изливается пластика. Человек воспринимает музыкальное движение -- рисунок временного порядка, и воспроизводит пластическое движение -- рисунок пространственного порядка. Таким образом, человек изображает внешне то самое, что в нем пробуждено внутренне.

   Что же это собственно такое, что внутри его пробуждается и в наружности его проявляется? Это есть ритм: не голый ритм в смысле сухого счета, а ритм, облеченный всеми чарами переменчивости в скорости, переливчатости настроений, проникнутый игрою легкости и тяжести, нежности и силы, -- словом, украшенный всем, что составляет преимущественную прелесть того, что льется, в сравнении с тем, что застыло.