Человек, стрелявший ядом. История одного шпиона времен холодной войны

Однако этим внезапный выпад Мира против обвинения не ограничился. Он утверждал, что странно было бы ждать от Сташинского бегства на Запад, когда тот впервые получил преступный приказ, – учитывая его коммунистические убеждения и то, как ему промыли мозги. Далее Мир сослался на представляемую им Дарью, вдову Льва Ребета, – она по-своему видела наилучший исход процесса. Адвокат заявил: «Высокий сенат! От имени фрау Ребет должен еще раз вас уверить, что она не чувствует к Сташинскому ни малейшей ненависти, но сочувствует ему и в этом права… Мягкого приговора также хватило бы, ибо поступок Сташинского значит для него бремя на совести, от которого он, как ответственный за гибель двух человек, никогда не избавится»322.

Что произошло? Многих в зале выступление Мира просто ошеломило. На чьей стороне этот адвокат? Почему он просит о снисхождении к убийце и критикует правомерность обвинительного заключения? Отчасти на эти вопросы ответила Дарья Ребет – она выступила следующей. Немолодая уже вдова, с открытым лицом и тонкими губами (признаком воли и упорства), говорила с сильным акцентом. Поскольку немецким она владела слабо, но хотела избежать какой бы то ни было двусмысленности, фрау Ребет решила просто зачитать заявление вслух. Рядом с ней сидел сын Андрей. Именно он перевел слова матери на немецкий и теперь готов был ее подстраховать.

Прежде всего я должна сказать, что мне очень тяжело выступать в роли одного из обвинителей на этом процессе, так как естественным порядком у меня возникает вопрос: кого я обвиняю? И если я должна ответить на этот вопрос точно и правдиво, то ответ прозвучит так: обвинение направлено против отдавших приказ, российско-большевицкого режима, советской системы, в которую человека встраивают безжалостно и почти фатально, в которой он становится винтиком механизма.

Как и Нойвирт, Дарья Ребет главным виновником полагала коммунистический строй. Но, в отличие от представителя семьи Бандеры, она почти освобождала от ответственности того, кто исполнил преступный приказ, и возлагала ее исключительно на руководство. Вдова заявила:

У меня нет чувства злобы и ненависти к обвиняемому. Это я могу сказать, утверждать и от имени моего почти взрослого сына, точнее – обоих моих детей. Чисто по-человечески обвиняемого можно пожалеть, и я не придаю никакого значения тому, чтобы он был жестоко наказан. Дело Сташинского я вижу именно как дело, как явление и одновременно как отражение трагической судьбы нашего народа.

Андрей Ребет рассказывал позднее, что в зале слова его матери встретили с изумлением. Ее речь вдохновила обвиняемого, который заметно приободрился. Сам Андрей не жаждал мести и в этом полностью разделял позицию матери. Ребеты предпочитали, чтобы в Карлсруэ осудили прежде всего Кремль и его приемы войны против украинского движения. Как видно из речи Дарьи и ее позднейших текстов, она считала Сташинского не головорезом или предателем, как бандеровцы, а жертвой советской государственной машины. Вдова надеялась, что освещение суда в прессе изменит отношение Запада к украинским эмигрантам и тому, за что они борются, что новости из Германии достигнут Украины и «дадут обманутым людям повод призадуматься»323.

Немного позже Сташинскому пришел на помощь еще один из его обвинителей. Чарльз Кёрстен – известный и политически влиятельный адвокат, один из представителей семьи Бандеры, – до тех пор ни разу не брал слова. Хоть формально он служил лишь помощником Ханса Нойвирта, многие видели в нем главный калибр команды соистцов. На фотографии, сделанной во время перерыва в заседании, Кёрстен выглядит весьма уверенно – идет, сунув руку в карман брюк, между двумя коллегами. Справа ковыляет, опираясь на трость, Нойвирт, а слева несет портфель низкорослый Ярослав Падох. Сразу видно, кто тут главный. Соединенные Штаты правили половиной мира и от их поддержки зависело существование не только Западного Берлина, но и всей Западной Германии. К тому же Кёрстен не был рядовым американским юристом – он имел превосходные связи в Вашингтоне.