Черный Феникс Чернобыля

– Знаете, Двойра, я кажется встречал вашего брата в Пятигории полтора года назад. Нам в помощь тогда при описании минеральных вод была придана инженерная команда черноморских казаков под руководством есаула Осипа Мураховского, с бледной кожей, стройного как высушенная лоза и с выразительными зелеными глазами: нам с ним довелось неоднократно рассуждать о возможных горизонтах залегания минеральных источников. И он выказал себя весьма сведущим грамотным инженер-офицером. На мой вопрос, не шляхтич ли он, не земляк ли, он ответил уклончиво и насторожился. Теперь понимаю почему. Ну я его и не стал в ту пору слишком пытать, видя, что разговор для него не из приятных…

Вдруг граф резко поднялся из-за стола и сказал в приказном порядке:

– Собирайтесь. Вы нужны брату. Я задержусь еще на несколько дней в Могилеве, чтобы уладить все ваши дела, оплатив накопившиеся долги, и отправить к брату. Это соломоново решение. Другого не вижу.

Нисколько не переча Потоцкому, но как бы оправдываясь перед младшими сестрами, проговорила Двойра:

– Брат мне писал, что у них в войске сейчас женщины на вес золота, и практически в любом возрасте там можно выйти замуж.

– Это так. Но вам троим предстоит креститься. В противном случае, вас остановят на границе Черномории и отправят обратно: там нынче действуют жесткие законы, касающиеся иноверцев и инородцев. Ничего не поделать. Да и трагедия вашего отца, похороненного по-христиански с бездомными, разве не подсказка вам? Здесь вы можете тоже не беспокоиться, поскольку я договорюсь об этом с епархиальным православным епископом и местным благочинным: вы примете христианство по-тихому, о чем никто из ваших соплеменников, поверьте, не узнает. Свое родное римское католичество вам не предлагаю: среди черноморских казаков католиков нет. И, прошу вас, не затягивать время: вам следует прибыть в Черноморию до начала осенней распутицы и зимы, стало быть, до середины ноября. Иными словами, три-четыре дня вам на все сборы и прощания. Пока будете заниматься своими делами, мой секретарь подготовит вам все подорожные и проездные документы в Черноморию. Он со мной в городе и ожидает меня на постоялом дворе.

Не проронив ни слова, младшие сестры застыли на месте со слезящимися глазами то ли от радости, то ли от ужаса, а Двойра вышла проводить до улицы Яна Потоцкого.

– Как вас отблагодарить, господин граф? – спросила она его, прощаясь.

– Благодарите своего брата, да и за отца теперь свечку в церкви поставьте. Если бы ваш брат располагал временем и возможностями, то сделал ровно то же, поверьте. А мне это как магнату, в отличие от вашего брата, ничего не стоит. Хотя…

Потоцкий на мгновение задумался, а затем, вглядевшись в голубовато-белые глаза Двойры под уже седеющей челкой каштановых волос, сказал:

– Помню, как у вашего отца висел в приемной его мастерской ковер, вытканный им самим: на нем изображалось Древо жизни, на котором каббалистические сефироты были в виде гранатовых яблок…

– Так этот ковер один и остался у нас. Он оказался никому не нужен, поскольку иудеи видели в нем еретический рисунок. Он в свернутом виде уж с десяток лет лежит в сенях. Вы мимо него проходили. Мы его подготовим для вас. Ничего с ним не сталось – будет как новенький. А нам он ни к чему в новой жизни!

– Гм, – ухмыльнувшись, промычал граф, – значит, в моей коллекции пополнение. Спасибо вам, пани Двойра! – И про себя подумал: «Какие здравые вещи говорит это не по годам мудрая и еще не старая еврейка. Новая жизнь – прямо как у Данте Алигьери! Этот гонимый повсюду народ не стареет потому, что у него всегда в запасе новая жизнь или хотя бы чаемая вероятность ее, что звучит даже в несколько пессимистических, но прозрачных по ясности стихах Экклезиаста. А ведь и Христос Спаситель утвердил своей смертью именно новую жизнь. Ну а со старой жизнью, очевидно, придется разбираться мне, графу Яну Потоцкому».

Распрощавшись с Двойрой, граф вышел к Днестру и на расстоянии шагов двадцати от берега долго вглядывался в реку, убегающую на уже мерцающий вечерними огоньками юго-восток. Он стоял и еще с полчаса размышлял о том, как вселенская драма Христа и Иуды преломилась на жизни провинциального еврейского местечка, когда Хаим Ткач Мураховский отражение Христа, а Арон Менделевич – Иуды. И всегда у Иуды один конец: он повесится или станет утопленником, олицетворяя собой смерть. Имя же Хаим означает по-еврейски жизнь. А тайну золотых монет семейства Перейра-Кордоверо Хаим Ткач Мураховский унес с собой в могилу, ценой своей жизни воспрепятствовав тому, чтобы они создали большее зло, когда расхищены и принадлежат кому-то не по праву. Стало быть, он вошел в новую жизнь… и был погребен по-христиански.

Граф Ян Потоцкий вернулся к себе на постоялый двор, находившийся недалеко от Соборной площади Могилева и дома городского головы. Он отдал все распоряжения Матеушу Колодзейскому, после чего его свалил приступ меланхолии, отпустив только почти через сутки, когда ему в номер был доставлен ковер, вытканный покойным Хаимом Ткачом Мураховским.