Черный снег на белом поле

Одна из задач ритуального убийства — устрашение. Поэтому оно является разновидностью террористического акта. Задача терроризма ведь — не тотальное уничтожение врага, а управление им через наведение на него ужаса. Для этого и нужны «показательные» преступления. Они рекламируются. Скрываются только их мотивы и подлинные вдохновители.

В своих послереволюционных воспоминаниях князь Н.Д. Жевахов писал о государственном терроре. О культивировании «страха иудейска». О том, что «чекисты отличались неистовой развращенностью и садизмом, находились в повышенном нервном состоянии и успокаивались только при виде крови... Некоторые даже запускали руку в горячую и дымящуюся кровь и облизывали свои пальцы, причем глаза их горели от чрезвычайного возбуждения». Князь делал важное замечание: эти жестокости нелепы, если это не жертвы.

Издававшийся в начале 20-х в Берлине «Архив русской революции» привел немало документов и воспоминаний о практике употребления чекистами крови для снятия нервных напряжений, связанных с массовыми казнями. Один из палачей харьковского чека говорил: «...мучился, да товарищ научил выпить стакан крови... Выпил — сердце как каменным стало».

Учителя у извергов были опытные. Каббалисты, веками поднаторевшие в вопросах «красной магии».

Специфическое наследие «черты оседлости», кажется, на закате сталинского режима вызвало попытки противодействия властей. Вот что пишет в книге «Провокация века» З.Шейнис: «В ту пору моя жена Марина была близко знакома с сотрудницей отдела пропаганды редакции газеты «Правда» Галиной Мартышевой. Вместе со своим мужем Андреем Земсковым Мартышева окончила Академию общественных наук при ЦК ВКП(б)...

Дело было весной, приближалась русская пасха. Земсков в те дни находился в командировке в Минске. Вернувшись из столицы Белоруссии, он рассказал, что в Минске евреи готовятся к своей пасхе, они убили русских детей и на их крови замешали мацу. Это происходило в присутствии моей жены, а поскольку она армянка и к тому же ее мать русская, с ней были вполне откровенны. На резкое замечание Марины, как он, Земсков, смеет распространять чудовищные средневековые провокационные выдумки, сотрудник ЦК ВКП(б), кандидат исторических наук гневно парировал замечание и повторил, что это сущая правда и ее подтвердили тамошние ответственные партийные работники.

В Москве явно назревало новое «дело Бейлиса»...»

Специфическая традиция, надо полагать, не прерывалась никогда. Однажды в семейном кругу друзей мы сидели в Гродно и разговаривали о снятом нами фильме о Гаврииле Белостокском. Характерно, что практически все присутствующие, люди примерно сорокалетнего возраста, вспомнили из своего детства: бабушки пугали евреем, который придет с мешком, заберет неслушников с собой и выпьет из них кровь. Понятное дело, бывшая черта оседлости... Более удивительным было, когда подобный разговор состоялся позднее в Липецке, в центре России. И уж совсем изумило меня, когда оказалось: семьи нескольких близких мне людей столкнулись со страшными реалиями напрямую. Дядя моего кума, например, в послевоенной Москве (он был тогда мальчиком) был найден подвешенным в платяном шкафу. На теле убиенного отрока зияли многочисленные колотые раны... Есть и еще более страшная история, рассказывать о которой я пока не имею права.

Тут мы хронологически почти вплотную подходим к событиям, с которых начали рассказ.

Очевидцы долго не живут

Вернемся в Красноярск. Время шло, а в правоохранительных органах родителям по-прежнему не говорили ничего. На любой вопрос ответ был прежний — тайна следствия. Одни обещания — дескать, скоро все точки над «i» будут поставлены. Родители волновались и ждали. У нас все еще привыкли доверять людям в больших погонах.