Черты эпохи в песне поэта (Жорж Брассенс и Владимир Высоцкий)

Там стояло сначала:«Извини, что молчала.Ждать не буду.» — И все, весь листок.Только снизу — приписка:«Уезжаю неблизко, —Ты ж спокойно воюй и прости, если что».

От такого известия

Он шагнул из траншеиС автоматом на шее,Он осколков беречься не стал,И в бою над СуроюОн обнялся с землею,Только — ветер обрывки письма разметал.                              «Письмо»

Несоответствие сущего должному, обман и фальшь Ж.Б. и В.В. видели не только в делах любовных, но и в самых разных поступках людей, в явлениях и предметах. Порой все вокруг начинает казаться фальшивым, и на поверку выходит, что так оно и есть. Вот один из персонажей Ж.Б. рассказывает зауряднейшую как будто историю о том, как обманула его возлюбленная. Но не только любовь ее оказалась ненастоящей, все там с начала до конца было поддельным:

На даль полей заплаткой легФальшивый райский уголок.Там все поддельно, например,Солома кровли — полимер.В саду — лже-клумбы, лже-пруды,Колодец ложный — ни воды,Ни истины ни стар ни малСо дна его не поднимал.

Поддельны и дом, и все, что в нем есть, и даже сама его хозяйка, предмет страсти рассказчика:

Мигал, приветливо маня,Камин без дров и без огня…Старинный на меня гляделПортрет, искусный новодел.Лже-жемчуг, псевдобирюза,В оправе лже-ресниц глаза.Фальшивый звук давал рояль,А белых клавиш кость едва льМогла бы быть уличенаВ происхожденье от слона.При лже-свечах, едва жива,Сорвав с себя лже-кружева,Шептала, часто задышав:«О, ты мой первый ложный шаг…»Лже-дева! Лживый женский стыд!Невинный тон лже-простоты.Поддельный ангел напрокат.Седьмого неба суррогат.

И все же кое-что было настоящим:

Но было в том концерте лжиТакое, что принадлежитДругому жанру, где ужеНе к месту эти наши «лже-»:Моя к ней злая тяга иНедомогания мои —Когда все врозь пошло у насИ стал ей мил де Карабас.                              «Рассказ о подделках»

Судя по имени счастливого соперника, он, вероятно, тоже поддельный.

Мир, в котором мы живем, настолько обманчив, что заведомая фальшь может оказаться истиной. Выпускники Высшей школы изящных искусств в Париже (школы «четырех искусств»: живописи, скульптуры, архитектуры, гравюры) устраивают костюмированный бал со всевозможными шутовскими представлениями. Некто получил на бал приглашение. Там разыгрывают похороны:

Приятели скорбят, в слезах глаза подруг,На ящике — цветов сугробы, а вокругВсе в черном, черный креп на зеркало надет.Такой разыгран фарс, что любо поглядеть.Умельцы хоть куда — воспитанники муз:По правилам обряд исполнен был, клянусь!

Гость не перестает удивляться правдоподобию всего происходящего: тут и покойник в гробу, и надгробный плач, и заупокойная служба. Вот прибыли на кладбище. Реализм представления, можно сказать, переходит в натурализм:

Опущен гроб… И тут стал вкус им изменять:Посыпалась земля — не дали чудаку,Обжившему пенал, вдруг крышку приподнятьИ, выглянув, пропеть собравшимся «Ку-ку!»

Под занавес, правда, возникает ощущение чего-то мистического:

Когда покинул я обитель мертвецов,За мною вслед, брела, ложилась на лицоКакого-то креста навязчивая тень,Как будто чем-то я прельстил ее в тот день.Умельцы хоть куда — воспитанники муз:Загробный дух вступил в комедию, клянусь!

Но развязка наступила чуть позже: