Четыре танкиста и собака

Ровными рядами, плотно прижавшись друг к другу, стояли большие грузовики, юркие полуторки и коренастые приземистые вездеходики. Один из вездеходиков тихонько сдвинулся с места, выкатился через дыру в сетке на парковый газон, с газона на аллейку и остановился около густого кустарника.

Из тени выскочил Вихура, быстро бросил в машину три чемодана и сундучок, усадил между ними Гонорату, а сам сел за руль и вполголоса скомандовал:

— Первая скорость.

Машина послушно тронулась с места, набрала скорость, выехала на улицу, свернула за угол. Из-за машины вынырнул запыхавшийся Густлик.

— Ух! Сможешь теперь зажигание включить? — спросил он Вихуру и сел рядом с ним.

— Ключ подходит, — обрадовал его Франек.

Мотор завелся сразу. Они выехали на шоссе. Позади них в небо взлетела прощальная ракета обер-ефрейтора Кугеля.

— Действительно, порядочный человек, — отозвался о нем Франек.

— А мы вот не порядочные, — со злостью буркнул Густлик. — Черт знает что! У своих красть!

— Одолжить, — поправил его Вихура.

Они выехали между домов на шоссе, обсаженное фруктовыми деревьями. Ярко светила луна.

— Что-то там давит, — сказал силезец. Он встал, приподнял сиденье и вытащил из-под него номерной знак. — Смотри-ка, Вихура, — вроде наш…

— Факт, — подтвердил капрал.

Съехав на обочину, он затормозил, выскочил из машины и осмотрел капот.

— Иди сюда, — позвал он Густлика. — Смотри-ка, — показал он ему вмятину на бампере, которую они получили, наскочив на столбик сразу за перекрестком. — Собственную машину угнали!

— Колдовство какое-то, — удивился Елень, садясь в машину и поплотнее укутывая в одеяло сладко спящую Гонорату.

— А что тут удивительного? — пожал плечами Вихура, включая первую скорость. — Нормально, как и должно быть между соседями, — философствовал он. — В итоге то на то и выходит: сколько было машин у нас и у них, столько и осталось.

Они быстрее поехали по пустынному шоссе, чтобы успеть к выступлению армии на юг, на землю у Нисы Лужицкой, которая снова стала польской.

32. Последняя пуля

Они вернулись с Гоноратой вовремя. Вначале казалось, что никто не заметил этого похода за нареченной Густлика, но когда танковые части вслед за пехотой двинулись к Лужице, генерал задержал экипаж «Рыжего».

— Останетесь здесь еще два-три дня. За это время вы, подпоручник Кос, оформите все формальности, связанные с личной жизнью членов экипажа.

— Может… — начал Кос.

— Никаких «может», — отрезал генерал. — Я хочу иметь танк, а не туристический домик для одной семьи на гусеницах. У Вихуры в наказание я отобрал автомашину. Он поедет с вами как пулеметчик и помощник Саакашвили.

— И так одно место свободно, ведь Томаш не вернулся.

— Поедете вчетвером. Черешняку заместитель командующего армией дал в Варшаве двухнедельный отпуск, чтобы смог навестить родителей. Вернется сразу в Лужицу.

— Хитер этот Томаш, — проворчал Густлик, когда отошел командир.

— Тебе бы его хитрость, — ответил ему Янек. — До осени будем теперь по инстанциям бегать, пока Гонората солдатом станет.

Формальности были действительно канительные, потому что у всех штабных писарей после окончания войны в голове что-то окончательно перевернулось и их приходилось буквально припирать к стенке, чтобы они выписали очередную нужную бумажку.

Экипаж ходил в полном составе, и там, где не помогало ни офицерское звание Янека, ни просьба Григория, Густлик хватал упорного за руку и, сдавливая ее, не спеша произносил:

— Если бы вы нам это написали, я был бы рад.

Лишь в конце третьего дня Гонората стала военнослужащей — рядовым санитарного батальона, — приданной в помощь Марусе, которая руководила отделением армейского полевого госпиталя. Когда новая санитарка прибыла на место, Маруся, пользуясь случаем, слово за словом объяснила Янеку смысл своего письма и в конце добавила:

— Все нужно бы начать сначала, но нас разделили бы километры, дни и месяцы, может, даже и годы…

Они упросили Лидку подойти к окну. Спрятавшись в нише, она произнесла:

— Я здесь… Добрый день.

— Выздоравливай поскорее, — первым заговорил Янек, — и возвращайся к нам. Спасибо тебе, Лидка.

— Если хочешь, в танке у нас есть место: Томек в отпуске, — предложил Густлик.

Григорий так и не нашелся, что сказать, хотя высказать нужно было так много важного.

Только когда они отходили и Григорий обернулся, за окном мелькнули худое лицо и белый платочек на голове. Он сделал вид, что ничего не заметил, боясь, что девушке будет неприятно.

На четвертый день двинулись чуть свет, потому что на ночь хотели остановиться у капитана Павлова в городе, комендантом которого он был назначен. В полдень, не останавливаясь, закусили хлебом с консервами и помчались дальше, сменяя Григория за рычагами управления каждый час, чтобы тот мог немного размяться.

— Иван нам, наверное, такой ужин сообразит! — уверял всех Григорий.

— Он обещал мне показать, как считать на логарифмической линейке, — вспомнил Янек.

«Рыжий» несся по шоссе, залитому солнцем, обсаженному с обеих сторон фруктовыми деревьями. Кроме Григория, который снова вел машину, все сидели на башне, с нетерпением вглядываясь вперед.