Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия

Роман – педант. Он педантично относится и к реальности. Эта педантичность делает его негнущейся железякой, которая своей стойкостью и последовательностью и совершает чудо. О невозможности появления такого писателя, как Роман Сенчин, писал критик Павел Басинский. По его словам, такого писателя «не должно было бы быть» («Невозможный Сенчин», http://rg.ru/2016/05/22/paved-basinskij-sovremennogo-pisatelia-senchina-ne-dolzhno-bylo-byt.html). Басинский называет чудом, что смогли пробиться такие писатели, как Сенчин, Прилепин, Шаргунов, Алексей Иванов. Они сумели не только выйти на главные литературные роли, но и снова сделать реализм мейнстримом. Пытаясь разобраться в этом «чуде», Басинский пишет про особый код русской литературы, «который ее заставляет возвращаться к своей первооснове». Он считает Сенчина, с одной стороны, более авангардным писателем, чем даже Сорокин и Пелевин, а с другой – говорит, что он весь укоренен в отечественной прозе, в «литературной старине».

Возможно, разгадка сенчинского «чуда» состоит в том, что «Сенчин – писатель честный. Проза у него честная. Как, знаете, говорят, “честный продукт”. Без химии и стимуляторов выращенный. И стиль у него честный. Без щегольства, без метафор почти. Сколько слов нужно, столько и пишет».

Честность является его писательским методом и стратегией, и эта честность совершает чудо – выводит «невозможного» Сенчина в лидеры.

Рассуждая о современных критиках в статье «Критика: забег по эпатажу», Сергей Шаргунов также особо выделяет Сенчина. Характеризует его в качестве единственного «честного критического автора», который не выпячивает в критике свои пристрастия: «умудрялся не быть назойливым, как бы устранять присутствие своего “субъекта” из размышлений, не нависал над читателем. Это прозаик Роман Сенчин. Он пишет статьи аскетично, скромно, по существу. Без личных пристрастий. При очевидном предпочтении в своей прозе “правды жизни” – “словесным красотам”. Сенчин применительно к чужим вещам являет простой стиль изложения и внятного анализа. Здесь польза для читателя».

В какой-то момент у Романа произошел перелом, и он действительно по завету Валерии Пустовой стал писать по-другому. Уже в 2011 году екатеринбургский критик Сергей Беляков признается в своей нелюбви к прежнему Сенчину, который был для него «трудолюбивый, но небрежный писатель, работающий как будто без черновиков и без корзины для мусора» («Роман Сенчин: неоконченный портрет в сумерках», http://uraljournal.ru/work-2011-10-218). Но после романов «Лед под ногами» и «Елтышевы» отношение переменилось, что заставило критика заново перечитывать его произведения, выявляя ранее упущенное.

Романа, на самом деле, легко не любить. Всегда в черном, внешне нелюдимый, замкнутый. Этакий вестник несчастий, каким его и воспринимают в рассказе «Новый реализм». Понять и полюбить его труднее. Но полюбить всегда труднее – здесь надо признаваться в своих прежних ошибках и заблуждениях, но это необходимо. Сенчин умеет удивлять. Как отметил Беляков, Сенчин всегда движется «вперед и вверх».

Один из первых его рецензентов Майя Кучерская в рецензии на сборник «Афинские ночи» довольно быстро раскусила его: «Перед нами только маска, поза, роль, сыгранная всё же не слишком убедительно. Сквозь все эти “бля”, “звиздато”, отчаянье, холод, цинизм, беспросветность, сквозь прорези черного чулка, натянутого самому себе на голову, на нас глядят растерянные, удивленные глаза автора – неужели все и в самом деле так, как я написал? Безлюбие, безвоздушность, пустота. Разве для этого люди родятся на свет? Этого просто не может быть. Чем страшнее мир в “Афинских ночах”, тем сильнее почти детское изумление автора». Подобное изумление испытала и дочка писателя, когда прочла его рассказы в повести «Чего вы хотите?». Кучерская отмечает, что «погружение на дно уже состоялось» – впереди всплытие. Свою статью она озаглавила «Погружение в пустоту» (http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2001/10/sench.html) и этим очень точно подметила основную доминанту сенчинского творчества. Автор спускается в свой личный ад, «сознательно отстраняется» от самых близких людей, от семьи, выставляет себя в неблаговидном свете – всё ради этого схождения, чтобы потом посмотреть, кто такой этот Сенчин, на что способен, насекомое он или в силах подняться после любого падения, преодолеть даже самого себя. Это особая форма подвижничества – не бегство от мира, а, наоборот, погружение на дно, чтобы оттуда, из человеческой «зоны затопления», начать свой новый путь.

Роман отмечает свою близость к Валентину Распутину, которого регулярно перечитывает. С томиком его произведений из семейной библиотеки Сенчин отправился когда-то поступать в Литинститут. Валентин Григорьевич для него «своего рода камертон, да и поддержка в жизни. Распутин – грустный писатель, но эта грусть, горечь все-таки очень живительны» (http://zerkalokryma.ru/lenta/people/interview/roman_senchin_my_svoimi_rukami_unichtozhaem_rossiyu/).