Чисто весенние убийства

– Кроличьи рукавицы, принадлежавшие матери миссис Брюквус. Не знаю, что на меня нашло после ухода Гертруды. Зима стояла жутко холодная, и мне казалось преступным предавать огню рукавицы, когда у меня самой нет приличной пары. Плач всего мира не воскресил бы того кролика из мертвых. Так я сказала себе. Конечно, это не оправдание. И радости от этих рукавиц я не получила, так как боялась, что кто-нибудь меня в них увидит. Надев не больше двух раз, я спрятала их и благополучно о них забыла. Понимаешь, Элли, я тогда начала встречаться с Робертом, и все остальное просто вылетело у меня из головы.

– Пока рукавицы не нашла миссис Гигантс?

– Она их узнала и обвинила меня во всех смертных грехах. Это было ужасно! – Морин вновь потянулась за платком. – Гертруда сказала, что жестоко во мне разочарована. К тому же, оказывается, миссис Брюквус, не получив квитанции, обвинила Гертруду в воровстве.

– Миссис Гигантс угрожала рассказать все миссис Брюквус?

– Элли, она была слишком хорошей подругой. Гертруда уговаривала меня признаться. Но я отказалась, ведь тогда тень пала бы и на Роберта. Кража почтовых отправлений – это государственное преступление. Я могла угодить в тюрьму.

– Глупости! Не за пару же старых перчаток!

– Элли, ты ведь знаешь миссис Брюквус.

Эта защитница животных готова прилюдно четвертовать человека и сплясать на его останках. – Морин горестно шмыгнула носом. – Я подумывала отослать рукавицы миссис Брюквус, не раскрывая своего имени. Но эта женщина проведет полномасштабное расследование, и мне пришлось бы разоблачить себя, чтобы оградить Гертруду от вздорных обвинений.

– Чем закончился ваш разговор с миссис Гигантс? – У меня вновь появились дурные мысли.

– Гертруда хранила верность людям, у которых работала. Она помянула о кодексе поведения, записанного в уставе…

– Это мне известно. – Я вцепилась в сиденье стула.

– И Гертруда полагала, что если я ничего не скажу… Она хотела посоветоваться с миссис Мэллой, у которой доброе сердце и холодный рассудок, и спросить у нее, стоит ли выносить этот вопрос на обсуждение АДРЧФ.

– И что?

– Она умерла… Гертруда была моей лучшей подругой. Это я ее убила! Потому что она бы никогда не упала, если бы была в нормальном состоянии. Гертруда говорила мне, что лишилась сна и аппетита. И если я сама не могу простить себя, то как смею надеяться, что меня простит Роберт?

– Так ты собираешься все ему рассказать?

– У меня нет другого выхода, Элли. Я больше не в состоянии так жить!

– Чем я могу помочь тебе?

– Расскажи об этом Рокси Мэллой. – Теперь Морин смотрела мне прямо в глаза. – Ради памяти Гертруды я должна доказать ее коллегам, что она преданно хранила верность идеалам АДРЧФ. Передай Рокси, что я не могу выразить, как жалею обо всем случившемся.

– Непременно! – Я встала. – Надеюсь, Морин, что со временем ты успокоишься и забудешь эту историю.

– Даже если бы Гертруда осталась жива, наши отношения никогда бы уже не были такими, как прежде. Разбитая дружба – все равно что разбитая посуда: сколько ни склеивай, а трещину не уничтожить.

– Морин, сэр Роберт тебя очень любит. Он тебя простит.

Я спустилась вниз, сказала сэру Роберту, что жена хочет его видеть, и спросила, могу ли позвонить. Он показал мне телефон в дальнем конце холла и заковылял по лестнице. Набирая номер, я слушала, как шаги баронета затихают печальным многократным эхом.

Трубку снял Фредди. Больше всего на свете мечтая очутиться дома, я сказала кузену, что мне надо кое-куда заехать, так что если не появлюсь в ближайшие полчаса, пусть спешит на выручку. Все это прощебетала беззаботным тоном, поскольку не предполагала никаких осложнений. Не настолько же я глупа, чтобы заявляться в львиное логово, когда львы дома, да еще голодны. Правда, в ту минуту со здравым смыслом у меня было не все в порядке. После визита в спальню Морин на меня нашло отупение.

Удаляясь от Помрой-холла, я была уверена лишь в одном: сэр Роберт и его супруга не убивали миссис Гигантс. Оставалось убедиться в том, что смерть Гертруды – нелепая случайность, и я повернула прочь от родного дома, устремившись к «Высоким трубам».

На улице вовсю хлестал дождь. Особняк таращился на меня пустыми глазницами темных окон: сестрицы Миллер укатили на собачью выставку. И отлично! Я прекрасно могла обойтись без них – запасной ключ под цветочным горшком крепко засел в моей памяти.