ЧиЖ. Чуковский и Жаботинский

Собрав в один сюжет все, что удалось найти об отношениях ЧиЖ, впору задуматься над вопросом: можно ли в двух словах определить, чем были они друг для друга? Едва ли удастся как-то скруглить этот сюжет, свести его к какой-нибудь готовой формуле: дружба-вражда, любовь-ненависть, учитель и ученик. Единственный непреложный факт состоит в том, что в начале журналистского поприща Жаботинский был наставником Чуковского, позднее, когда оба они пошли «другим путем», Жаботинский не терял его из виду. Между ними установились отношения равенства, позднее известность Чуковского стала превосходить известность Жаботинского, деятельность которого долгие годы носила полуконспиративный характер, но едва ли это что-нибудь изменило для них: судя по последней лондонской встрече 1916 года, встретились они так, точно расстались вчера. Сложность поиска подходящих определений в том и состоит, что их жизненные пути складывались как расходящиеся из одной точки линии. У каждого на этих путях была, выражаясь современным словом, харизма, и потому ни вражды, ни дружбы, ни любви, ни ненависти, по существу, быть и не могло. Не поддается сопоставлению и слава, которая выпала на долю каждого из них, слишком в разной области стяжали они свои лавры. Ничего похожего на «победителя-ученика» и «побежденного учителя» мы в отношениях ЧиЖ не найдем.

Но сюжет их отношений, как запечатлелся он в перекликающихся текстах, как восстает он в комментариях к ним, рассказывает, как много неизвестного за пределами привычных представлений о каждом из них. И если магистральная линия сюжета не дает нам окончательных решений, его боковые ответвления дают богатейший материал для понимания идей и судеб людей теперь уже прошлого двадцатого века.

Одно лишь в этом сюжете вызывает подлинное сожаление: жаль, что Р. П. Марголина не прислала первый том биографии Шлехтмана, которую Чуковский мог бы прокомментировать как никто другой, и что не прислала она роман «Пятеро» — и здесь он был одним из немногих, кому было что рассказать о прототипах романа.

Еще одно хотелось бы добавить к сюжету. Несколько лет назад М. Золотоносов возбудил расследование по вопросу об антисемитизме Чуковского. Главной уликой оказалась скромная Муха-цокотуха, которая, как многие помнят, на свою беду сначала по полю пошла, потом денежку нашла. Жизнь этой Мухи не задалась с самого начала. В советское время ее преследовали за празднование именин, которые в раннесоветское время были объявлены буржуазным предрассудком. Выйдя из-под одного запрета, она оказалась под угрозой нового: фрейдистский инструментарий Золотоносова, проникнув через Муху в подсознание автора, понаоткрывал там такого, что впору снова ее изъять.

Какие же фрейдистские улики обнаружил Золотоносов в этой простодушной, с первого взгляда, скромнице? Обнаружил немало: «В „Мухе“, написанной очень быстро, „сгоряча“, в один день, отразились различные мотивы и образы, хранившиеся в подсознании автора. В частности, мотив незаконнорожденности, мучивший долгие годы, еврейская национальность отца. За основными героями сказки — Мухой, Пауком, Комаром — стоят русская женщина (Россия), еврейское начало и патриотические силы, освобождающие от объятий „могучих колец Израиля“. <…> За Пауком стоит отец-еврей, бросивший мать с двумя детьми. Но эта ненависть в подсознании приобрела национальную окраску: еврей оказывается Пауком. И это не случайно, тут сработал контекст, ибо именно так в дореволюционной антисемитской субкультуре обозначали евреев. Был антисемитский журнал „Паук“, соответствующие романы — „Пауки“, „Паутина“… В антисемитских газетах печатались карикатуры, на которых евреи изображались в виде пауков»[275].

Итак, теперь Чуковскому предлагается ответить за антисемитские издания, изрядная начитанность в которых, по моим наблюдениям, обременяет главным образом подсознание самого Золотоносова.