Что они несли с собой

От яркого солнца хотелось зажмуриться. Минуло двадцать лет, а мнилось, будто это было вчера. Или никогда. Вероятно, в тот день частичка меня утонула вместе с Кайовой, но сейчас, два десятилетия спустя, почти выбралась. Жаркий полдень, ласковое августовское солнце, и война позади. Несколько мгновений я не мог заставить себя пошевелиться. Так бывает, когда просыпаешься от летней дремы, чувствуешь себя ленивым и вялым, и мир понемногу формируется вокруг тебя.

В пятидесяти метрах от меня на насыпи стоял старый крестьянин и смотрел на меня. Лицо у него было темным и серьезным. Пока мы, не шевелясь, глядели друг на друга, я ощутил, как что-то в моем сердце закрывается, а что-то другое распахивается. На секунду я задумался, не подойдет ли старик, чтобы обменяться со мной парой военных баек, но он только схватил лопату и поднял над головой, и какое-то время держал так торжественно и мрачно, словно это флаг, затем опустил лопату, сказал что-то своему товарищу и начал копать сухую, неподатливую землю.

Встав, я вышел из воды.

— Ну и перепачкался же ты, — промолвила Кэтлин. — На тебе столько грязи… Ты как… Вот подожди, маме скажу, она, наверное, тебя в гараж спать отправит.

— Ты права, — ответил я. — Лучше не говори.

Надев кроссовки, я взял за руку дочь и повел ее через поле к джипу. От земли волнами поднимался жар.

У самого джипа Кэтлин повернулась и окинула взором поле.

— Тот старик на тебя злится?

— Надеюсь, что нет.

— А выглядит так, будто злится.

— Нет, — сказал я. — С этим покончено.

Призраки врага

Я дважды был ранен. В первый раз меня зацепило под Трибинем: тогда меня отбросило к стене пагоды, я отлетел от нее, развернулся и в конечном итоге очутился на коленях у Крыса Кайли. Мне повезло, ведь Крыс был санитаром. Он наложил мне повязку и велел не шевелиться, а после побежал туда, где кипело сражение.

Долгое время я лежал совершенно один, слушая шум схватки и думая: «Меня подстрелили, меня подстрелили!» Пожалуй, в детстве я видел слишком много фильмов с Джином Отри[37]. Я бы даже улыбнулся, вот только мне пришло в голову, что я могу умереть. По большей части это был просто страх, но я чувствовал себя как-то странно: то ли меня подташнивало, то ли я куда-то уплывал, а затем у меня возникло ощущение, что я тону, уши заложило, точно я ушел под воду. Слава Богу, Крыс Кайли не забывал обо мне. Время от времени, наверное, раза четыре в общей сложности, он прибегал проверить, как я. А ведь это требовало смелости. Бой шел беспорядочный, ребята носились и палили наугад, перегруппировывались и снова куда-то мчались, грохотали выстрелы, рвались снаряды, но Крыса Кайли это не пугало.

— Не паникуй, — говорил он мне, — просто дырка в боку. Пуля по касательной прошла… Пустяки, если нет беременности.

Он сорвал повязку, наложил свежую и велел мне прижать ее ладонью.

— Посильней надави, — сказал он. — И за младенца не волнуйся.

И убежал.

Когда бой окончился и прилетел вертолет забрать меня и двух мертвых ребят, почти стемнело.

— Счастливого пути, — сказал Крыс.

Он помог мне забраться в вертолет и постоял с минуту рядом. А потом сделал нечто странное. Наклонившись, он коснулся головой моего плеча и почти меня обнял. Для Крыса Кайли это было что-то новенькое.

По пути в Чу-Лай я лежал, ожидая, когда грянет боль, но на самом деле почти ничего не чувствовал. Рука пульсировала и то не слишком сильно. Даже в госпитале было не так уж скверно.

Когда двадцать шесть дней спустя, в середине декабря, я вернулся в роту «Альфа», Крыс Кайли уже был ранен и отправлен в Японию, и его сменил новый санитар по имени Бобби Джордженсон. Джордженсону было далеко до Крыса Кайли. Он был зеленым, некомпетентным и перепуганным. Поэтому, когда меня подстрелили второй раз — в ягодицу на Сонг Тра Бонг, сукиному сыну понадобилось почти десять минут, чтобы набраться смелости и ко мне подползти. К тому времени я потерял сознание от боли. Позднее выяснилось, что я едва не умер от шока. Бобби Джордженсон про шок не знал, или если знал, то забыл от страха. И, что еще хуже, он напортачил с мерами первой помощи, и несколько недель спустя задница у меня начала гнить. Кожа и мясо с филейной части можно было практически сковыривать ногтями.

У меня развивалась гангрена. Месяц я провел лежа пластом на животе. Я не мог ни ходить, ни сидеть, я не мог спать. Я все время видел перед собой белое от страха лицо Бобби Джордженсона: глаза навыкате, губы подрагивают, а над верхней — нелепая поросль усов. Когда меня подлатали, я, снова обретя способность думать о чем-то, кроме боли, много времени потратил на размышления о том, как бы ему отплатить.

* * *