Что-то не так с Гэлвинами. Идеальная семья, разрушенная безумием

Эти препараты, ставшие главным прорывом ХХ века в области лечения психически нездоровых людей, появились десятилетием раньше и в совершенно другой медицинской области. В 1950 году французский хирург Анри Лабори разработал новое средство для анестезии в военно-полевой медицине – смесь наркотических, седативных и снотворных лекарственных веществ. Клинические испытания средства, которое он назвал «хлорпромазин», начались в 1952 году. Как рассказывал сам Лабори, под действием его препарата пациенты становились «благодушно умиротворенными, тихими и сонными, со спокойным и отрешенным выражением на лице». Он даже назвал действие нового лекарства «химической лоботомией». В 1954 году хлорпромазин впервые поступил в гражданский оборот в США под торговым наименованием «Торазин»[33].

В годы взросления мальчиков семьи Гэлвин аминазин получал все более широкое признание в качестве чудодейственного средства, способного снимать симптомы психотического расстройства без хирургического вмешательства или шоковой терапии. На момент отправки Дональда на принудительное лечение в Пуэбло на рынке присутствовало больше двадцати разновидностей аминазина. Для крупных государственных больниц вроде Пуэбло эти препараты означали возможность реализовать идеальное представления эпохи Кеннеди о лечении психиатрических заболеваний: ограничить количество содержащихся на попечении государства и помочь части или даже большинству пациентов выйти из лечебницы. Однако аминазин не был лекарством – он снимал ряд симптомов, но в лучшем случае приводил к шаткому примирению с болезнью как таковой. С самого начала возникали вопросы, в первую очередь касающиеся побочных эффектов: тремора, дисфории, снижения мышечного тонуса, нарушений осанки. В том, что Лабори считал спокойствием и сонливостью, другие видели скорее нечто вроде оглушающих последствий нокаутирующего удара в голову. Некоторые больные пребывали в этом фармацевтическом ступоре постоянно, а любой перерыв в приеме препарата оказывался чреват еще более острым психозом, чем прежде. Возникает, пожалуй, самый главный вопрос: как это работает?

И по сей день никто не знает точно, почему аминазин и прочие нейролептики действуют именно так. На протяжении десятилетий врачи использовали фармакологические методы лечения шизофрении, не имея ясного представления о биологии этой болезни. На начальном этапе ученые могли лишь исследовать влияние аминазина на головной мозг и выдвигать предположения относительно болезни, опираясь на полученные данные. Первая убедительная теория появилась в 1957 году. Шведский нейрофармаколог Арвид Карлссон допустил, что аминазин воздействует на симптомы шизофрении, блокируя дофаминовые рецепторы мозга и останавливая тем самым большую часть потока беспорядочных галлюциногенных сигналов. Работы Карлссона сформировали основу так называемой «дофаминовой гипотезы» – предположения о том, что болезнь вызывается гиперактивностью этих рецепторов[34]. Эта гипотеза стала проблематичной с появлением другого нейролептика, клозапина. Он снимает некоторые симптомы шизофрении еще эффективнее, чем аминазин, но действует на дофаминовые рецепторы прямо противоположным образом – повышает, а не подавляет их активность. Объяснение наличия двух одинаково эффективных нейролептиков разнонаправленного действия явно не вписывалось в рамки дофаминовой гипотезы.

Вплоть до сегодняшнего дня практически все рецептурные средства против психотических состояний являются разновидностями аминазина или клозапина. Аминазин и схожие с ним по действию препараты принято называть «типичными» нейролептиками, а клозапин и сходные с ним – «атипичными». Как и аминазин, клозапин может быть опасен: риски резкого падения давления и судорог стали достаточно серьезным основанием для его запрета в США на протяжении более десяти лет. Тем не менее такие препараты стали широко применяться при шизофрении, а великий раскол в психиатрии продолжил усугубляться. На одной стороне – врачи крупных государственных психиатрических больниц, настаивающие на необходимости применения медикаментов при шизофрении, а на другой – психотерапевты, настойчиво рекомендующие психотерапию.

Подобно подавляющему большинству родителей, Гэлвины оказались предоставлены сами себе перед лицом того, что называлось системой психиатрической помощи, и были вынуждены делать выбор из вариантов, оценить которые они не имели возможности. В конечном счете определяющим фактором их решения стали деньги. Дональду было двадцать четыре года, и он уже не попадал в программу медицинского страхования как член семьи военнослужащего. Решать, по сути дела, было нечего. Единственным вариантом для него стала больница в Пуэбло.