Что-то не так с Гэлвинами. Идеальная семья, разрушенная безумием

Мими смотрела на свой дом, на перевернутый стол, на рассыпавшиеся по полу приборы и тарелки, на скомканную скатерть. Невозможно было придумать еще более яркого и конкретного проявления ее самых потаенных страхов, еще более наглядной иллюстрации того, что она ощущала в этот момент. Все добрые дела Мими, все труды, все старания и любовь, да, любовь к своим близким – все лежало в руинах. Приукрашивать ситуацию нет смысла. При виде такого ее мать, Билли, сразу поняла бы, насколько все плохо, ощутила бы, что Мими потерпела полный крах. Да и любой другой подумал бы так же.

Резко развернувшись, она вышла на кухню. Все услышали другой звук, на сей раз не такой громкий: пряничный домик рассыпался на кусочки под ударами собственноручно сделавшей его женщины.

«Вы, ребята, этого не заслуживаете», – в слезах повторяла Мими.

* * *

Между участками Гэлвинов и Скирков в конце улицы Хидден-Вэлли пролегала узкая, с виду заброшенная тропинка. Скирки купили дочери мопед Хонда 90, и Кэролайн ездила на нем по этой тропинке между домами к своим подружкам. Девочка была ровесница Маргарет. Формально тропинка находилась на территории участка Скирков, но никто не обращал на это особого внимания до тех пор, пока Кэролайн не стала ездить по ней на мопеде.

Как-то раз Кэролайн ехала вниз по тропинке к дому и вдруг по счастливой случайности заметила натянутый между деревьями тонкий, как проволока, шнур, перекрывающий выезд с тропинки на тупичок в конце улицы Хидден-Вэлли. В последний момент она сумела свернуть в сторону, чтобы не налететь на этот шнур шеей. Насмерть перепуганная, Кэролайн рассказала обо всем матери. Та сразу поняла, что произошло, вышла из дому и направилась к дому Гэлвинов разыскивать Мими.

Кэролайн запомнила, как две обычно любезные друг с другом женщины встретились лицом к лицу на улице у пресловутой тропинки.

– Ты зачем это сделала? – выкрикнула мать Кэролайн.

– Мне не нравится шум, – ответила Мими.

Такие слова привели мать Кэролайн в полную ярость.

– Значит, мы должны терпеть все эти полицейские сирены около твоего дома? А тебе, видишь ли, мопед жить мешает?!

Все понимали, что у Гэлвинов что-то не в порядке. Ближайшие соседи отъезжали от своих жилищ очень осторожно, поскольку на улице вполне мог болтаться Дональд, предлагающий вместе помолиться. Младшие мальчики тоже приобретали известность. Мэтта случайно поймали за выносом вещей из соседского дома. А Питер приобрел настолько угрожающий вид, что стал предметом обсуждения среди девочек. Очень скоро им пришлось беспокоиться отнюдь не только по поводу его вида. Как-то раз Питер сунул одну девочку лицом в сугроб и держал, пока та не стала задыхаться. Потом он утверждал, что сделал это просто ради шутки.

К Гэлвинам практически перестали заходить в гости. Мальчикам Хефли теперь не разрешалось приходить к ним поиграть. Каждый раз, когда в районе что-то случалось – кому-то сломали почтовый ящик, в чей-то дом залезли, – людей, готовых возложить вину за это на Гэлвинов, находилось предостаточно.

Мими взяла за практику все отрицать: «Мои мальчики не стали бы делать ничего подобного». Ей никто не верил. Она безмолвно шла ко дну, оставленная наедине с ситуацией, исправить которую не умела и не могла. Они с Доном занялись соколиной охотой потому, что с ловчими птицами все логично и понятно. С их детьми не понятно ничего. Они пытались обучить мальчиков соблюдению правил и распорядков. Но дети – не соколы.

Главная перемена состояла в том, что Мими ожесточилась. Теперь, если кто-то из детей своевольничал, она становилась не неутомимым борцом, а злобным начальником. Стоило Майклу или Мэтту, или Ричарду, или Питеру не подчиниться, как они слышали от матери: «Ну прямо как Дональд!» Она вряд ли отдавала себе отчет в том, насколько убийственно звучала эта фраза. Обвинять мальчиков в сходстве с Болваноидом, напоминать о том, что они одной крови с человеком, который превращает их дом в нечто невыносимое и ломает им жизнь, было, наверное, худшим, что Мими могла сделать.

Случалось, что Дональд ненадолго приходил в себя. На неделю или месяц он вдруг обретал здравый рассудок и даже устраивался работать – выгульщиком собак, торговцем земельными участками, строителем. В 1971 году Дональда перевели на другой нейролептик, трифлуоперазин, и его взгляд на мир резко изменился. «За один уикенд Дональд осознал, что его религиозные рассуждения в основном не имеют никакого отношения к реальной действительности, – писал психиатр больницы Пуэбло Луис Немзер. – Он рассказал, что стремился построить церковь из желания походить на отца бывшей жены. Он думал, что, если будет на него похож, она волшебным образом примет его обратно».