Что-то вроде любви

Вогюэ Этот буддистский дух, усиленно стремящийся расширить еще более понятия евангельского милосердия, пропитал народную литературу какой-то растерянной нежностью к природе, к самому смиренному созданию, к страдающим и лишенным наследства.

Ведущий Последнее, конечно, не столь явно в Пелевине: какие уж нынче нежности с природой, эта тема, перефразируя Жванецкого, пока что уже мертва. ынче у нас мухи - отдельно (с комарами), а природа отдельно:Однако обвинения в холодности и унылом эгоцентризме - их мы тоже отметаем как несостоятельные - наличие именно нежности, и именно растерянной (ну куда вот, скажите, ее приткнуть иронику, не рядом же с этим нашим любимым "ничего святого" ?) в пелевинской прозе должно быть очевидно всякому непредвзятому и внимательному читателю. Другое дело, что такие материи как жалость и некое со-чувствие к сараю, бройлеру или хотя бы к бывшему обкомовцу, сменившему пол и промышляющему ныне валютной проституцией - подобное нам не совсем привычно и не сразу может быть понято. Да даже и более традиционное - милость к павшим, только, извините уж, к павшим буквально: уже не живым, но еще не совсем сие осознавшим даже и такое больно смахивает по первости на черный юморок: о - не надо спешить. е станем уподобляться некоторым, не способным нырнуть глубже самой поверхности (или, если хотите, подняться выше сандалии). Лучше вспомним слова Бродского о диктате языка, а заодно и школьное - о роли детали. Так вот , у Пелевина - вообще едва ли не только детали. Даже и в романах, тем паче - в рассказах . А сюжет : а что сюжет? Сюжет - он так, для сцепки. Сборник анекдотов - ну, примерно, как "Евгений Онегин" - местами, конечно. Ясное дело, что подобный стиль не может не раздражать серьезных господ от критики: о серьезных вещах (подошва, подъем, голенище:) - и говорить надо всерьез, простым и понятным языком. Однако ни о роли языка, ни о роли "мелочей" мы не помним: мы разучились читать внимательно. (Так и слышу возмущенно-презрительное: подумаешь, бином ьютона, чего там не понимать - хохмы и эпатаж:)

Вогюэ Он оставляет пошлости место, потому что та имеет место в жизни, а он желает дать о жизни полный отчет; но так как художник не оказывает особенного предпочтения сюжетам, в самом основании которых лежала бы пошлость, то последняя, как и в жизненных явлениях, занимает у него, в конце концов, очень незначительное место.

Ведущий :А разучившись внимательно читать , мы только и способны различить, где "новаторство" - неформалка, чернуха, новояз, наконец, постмодернизм - всеохватный и универсальный , - а где - "классика". ам уже трудно видеть в языке не инструмент для экспериментального моделирования ("выращивания кактусов") и даже не вожатого (по Бродскому), а всего лишь холст и кисть художника. Потому и остаются порой незамеченными главные, узловые слова. Такие, например, как "снова" в первой же фразе "ики" или вот то чапаевское "дальше полетел, надо полагать". А ведь без них то, что скрыто под верхним слоем, заметить непросто. Да и желание перечитать может не возникнуть: все понятно и так:Вот и остается невостребованной и неразвитой наблюдательность - та самая, которая будучи направлена в "полезное" русло, способна обычного шутника-балагура превратить в Мастера:

Вогюэ о такая болезненная наблюдательность, докучливая, пока прилагается к мелочам, делается могучим оружием в применении к духовному миру, когда она становится психологией.

Ведущий Да. И мы добровольно проходим мимо этой "странной" психологии, отбрасывая "мишуру" и вообще незначительные детали: Может быть, мы слишком "ушли в своем развитии" от культуры притчи. А уж о том, что уважающая себя суфийская байка содержит минимум три смысловых слоя:

Вогюэ К несчастью, любознательность его не останавливается на этом, - он хочет узнать общие отношения жизненных явлений, он стремится подняться до законов, управляющих этими отношениями, возвыситься до недостижимых причин. Тогда неустрашимый исследователь теряет почву, погружается в бездну философских противоречий, и в самом себе, вокруг себя видит только мрак и пустоту.

Ведущий Опять эта вездесущая пустота: о это - так , к слову. А вовторых заметим, насколько точно перекликается характеристика, данная французским критиком сто тридцать лет назад графу Толстому и то, что сегодня мы должны поставить в упрек Виктору Пелевину: неспособность остановиться на бесстрастном, пушкинском наблюдении, попытка объяснить, за которой неизбежно! - следует и стремление учить. Вплоть до самого ужасного: "что делать". Толстой, правда, не останавливался и на этом, пройдя весь путь целиком , то есть - до абсурда: и "кто виноват" , и , даже - совсем уж школьное (яснополянское?..) - "что такое хорошо:"

Вогюэ Чтобы наполнить пустоту, осветить мрак, лица, которых он заставляет говорить, предлагают бедные метафизические объяснения: