Что-то вроде любви

когда на небе звезды!" И если что-то от поэтического экстаза есть в произведениях Пелевина, то это - лишь знак прикосновения к абсолюту, ощущение слабой тени его в душе. о - лишь стремление, мечта во сне. Ибо реальное соединение с конечной целью (ежели таковая имеется) означало бы погружение в восторг и творчество уже дионисийского образца в изначальном его, хаотическом качестве, то есть - в состояние, которое никак не может быть ни описано, ни вообще передано адекватно. Хотя и хотелось бы: "Знаете что? Возьмите экстаз и растворите его в абсолюте. Будет в самый раз."

Однако понятно ведь, что эти начала столь же соединимы, как бронза (в языковом выражении - "медь") - символ незыблемости во времени и пространстве, - и "всадник" - начало противоположное, динамичное во всех смыслах. Столь же - как Аполлон и Дионис. у, или, если угодно - Аристотель и Платон.

В противоборстве человека и Стихии у автора "Медного вадника", как известно, человек полностью вытесняется - как инородное поэзии тело. Вполне аналогично и в аллегориях Пелевина - той из ипостасей, которая тяготеет к материальному миру, нет места в окончательном раскладе концовки. Так что выбора у героя (точнее - у действующего лица) фактически нет: или найти вариант бегства, или исчезнуть вместе с иллюзорным миром и быть похороненным тут же - ради Бога. Спрашивается: сочувствует ли Пелевин Шестипалому и прочим идущим ощупью среди липкой грязи вещного мира? Еще бы! Если он себя, свою человеческую мечту и мелкость переехал и обезвредил в этих героях! о, сострадая, он беспощаден. Как и всякий художник, когда дело касается искусства, он жесток к человеку. А не путайся! Отвали.

"-:И вот когда я думаю, что он тоже умер: И что вместе с ним умерло

то, что заставляло его так поступить:

- Да, - улыбаясь, сказал Затворник, - это действительно очень печально."

Дистанция, позиция видящего лишь фигурку на экране монитора, позволяет Пелевину следить за ней с зоркостью, невозможной, немыслимой для автора, отождествляющего себя с человеком, трезво взвешивая все pro и contra и создавая в общем нелестный и неутешительный портрет. И, тем самым, вызывая на себя обвинения в холодном бездушии и мизантропии. Что ж, старая сказка: "Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках - следствие чувства превосходства, быть может мнимого." ( Тем, кто давно не перечитывал Терца, напоминаю: "он" скорей всего здесь - автор.) Остался шаг в этом направлении, и мы приходим к еще одной общей особенности данного типа художников. Речь идет о постепенном искоренении "умственных" попыток писать хорошо - в любом техническом смысле этого слова. Ибо, если от ума, то - не литература. А если оттуда - правь, не правь - как надо все равно не получится. И это - тоже от гордыни, от взгляда извне. Парадокс, но именно присутствие, невымарываение несерьезных, балаганных (да еще порой и спустя рукава отредактированных) кусков - наряду с добротно отделанными эпизодами - именно это и есть доказательство истинного дара. В точности как и у Пушкина: автор никаким образом не стремится доказать кому бы то ни было свой "уровень". Он уверен в себе и так:

Как уст румяных без улыбки,

Без грамматической ошибки

Я русской речи не люблю.

Быть может, на беду мою,

Красавиц новых поколенье,

Журналов вняв молящий глас,

К грамматике приучит нас;

о я :какое дело мне?

Я буду верен старине.

И это, хотя бы интуитивно, хотя бы отчасти чувствуют критики - и раздражаются. Еще бы - ведь если бы он писал только плохо - все было бы просто и ясно. Они б его мазнули грязью - мимоходом - и забыли. о тут-то!.. Тут явственно виден и талант. А значит - и пренебрежение к их - их! мнению. Как? Выходит, они - не в счет?! А точнее - нужны лишь на случай работы с бездарностями - не выше уровня сандалии - а одаренный - он сам по себе. Это уже не просто уменьшение аудитории у литературной критики, каковое и само по себе - по точному злому замечанию атальи Ивановой - уже породило новый критический жанр - ворчалки. Это куда как хуже: не то что там какому-то массовому читателю стало не до критики. Тут, похоже, и писатель появился какой-то к ней равнодушный. е отрицающий или спорщик какойнибудь - с теми еще как-то можно было "работать". А именно что равнодушный. Пофигист.