Чукотан

Он бормочет про расстрелы и глубокие лунки в снегу, полные крови, кричит про крики и надругательства. Спрашивает, зачем был Колчак, «железная рукавица», и неуживчивый красный ревком? Чтобы сдвинуть снега вниз к югу? Чтобы накрыть небесным куполом природный парк, Арктическую Берингию?

И еще он бормочет:

– Север и революция не противоположные ли понятия? Революция – это юг! Дырявые красные колпаки, ветер в пустых маковых головках и в человечьих головах…Тс-шшш – шуршит мак в сухой головке! Тс-шшш – шипит и вопит слабый человечий мозг… И льются по южным окраинам реки вина, а вино напоминает кровь, и потому там, на юге, настоящая кровь никого уже не пугает... То ль дело кровь на снегу, на зеленоватом льду…Ужас, жуда, жесть!

Дух революции безутешен, он перестает отвечать сам себе. Но тут же задает вопросы вновь и вновь. Он знает: не быть революции просто не могло. Но вот зачем она докатилась до Чукотки, где олени снуют туда-сюда, и песцы слабо тявкают, и медведи по временам становятся людоедами, а по временам – ничего страшного, просто рыба у них в пасти, и всё!

Наконец затвердив окончательно: только для него одного все, что минуло, здесь и было! Только для того, чтоб завывал и крутился он волчком у своего же гранитного постамента, стараясь доказать не спрятавшейся вовремя парочке: он не бандит, он незлобивый предревкома и красный кооператор, – один из низких духов революции, дух Зяблух, сникает.

Тут кончается и метель.

От саднящей тоски ухода, от страшного сжатия своего воздушного тела дух Зяблух, дух мятежей и смут, дух недовольства и грязноватых воспарений, вдруг рассыпается на ветерки с когтями. И уходит, завиваясь хвостами, к Анадырскому лиману, а потом – южней, к заливу Креста, к Тихому, смиренно слабеющему подо льдом океану.

Ледожар революции еще ударяет Зяблуха в спину, в шею, ледожар мучает и теснит полумедвежью грудь.

– Огонь внутри снега и льда – такое и врагу не пожелаешь!

Но тут же Зяблух и успокаивается, тешит себя тем, что еще вернется и снова с января по март будет пытаться стать духом надежды, духом пылающих скверн и неизмеримо прекрасной жизни.

Наконец ледожар революции рассыпается окончательно. И ему на смену опускается на Чукотку прозрачный колпак ледяного рая!

Рай Елены блаженной и в блаженстве своем небесно-прекрасной висит лишь час-другой, до наступления вечера. А потом мягкой шкурой полярного медведя вдруг накрывает засыпающий полуостров, засыпает остатним весенним снежком Анадырь, город, где и случилась эта история, которую правнук узнал от внука, внук от сына, а тот от отца, часто ходившего к Берингову заливу. Он выходил, он вставал лицом к сопке святого Дионисия, а потом поворачивался к океану и радостно орал:

– Я жив, не умер! Я – Чукотан.