Чутье современности. Очерки о русской культуре

Суметь хорошо войти, взять и выпить прилично чашку чая, когда на вас все нарочно смотрят. Говорить тихо, скромно, без лишних слов, без жестов, с достоинством.

«Свет». Князю как-то вдруг показалось (на вечере у Епанчиных), что все эти люди как будто так и родились, чтоб быть вместе, что все эти самые «свои люди» и сам он – тоже. Обаяние изящных манер, простоты и кажущегося чистосердечия было почти волшебно.

Князь о католицизме: нехристианская вера, искаженного Христа проповедует, всемирную государственную власть как опору церкви. И социализм – порождение сущности католицизма – из отчаяния, как замена потерянной нравственной власти религии, чтобы спасти жаждующее человечество не Христом, а насилием. Это свобода чрез насилие. В отпор Западу должен воссиять наш Христос, которого мы сохранили и которого они и не знали. Русскую цивилизацию им надо нести. Старичок-сановник о случаях перехода русских в католицизм: отчасти от нашего пресыщения, отчасти от скуки. Князь: от жажды; оттого переходит прямо в крайнее – в иезуитство, и фанатический атеизм с истреблением веры насилием и т. п. Оттого, что отечество нашел, которое здесь просмотрел. Ренегатство – из боли духовной, из тоски по высшему делу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда ее и не знали. Атеисты – веруют в атеизм как в новую веру, не замечая, что веруют в нуль. Слова старообрядца купца: Кто от родной Земли отказался, тот и от бога своего отказался… Откройте русскому человеку русский Свет (как Новый Свет Колумба), покажите в будущем обновление человечества и воскресение его – может быть одною только русскою мыслью, русским богом и Христом – увидите какой исполин, могучий и правдивый, мудрый и кроткий, вырастет пред изумленным миром и испуганным, ибо они ждут от нас лишь меча и насилия; не могут, судя по себе, и представить нас без варварства.

Князь после вечера: Я не имею права выразить мою мысль; я боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысль и главную идею. Я не имею жеста; я имею жест всегда противоположный, а это вызывает смех и унижает идею.

Князь: Чтобы достичь совершенства, надо прежде многого не понимать. А слишком скоро поймешь, так, пожалуй, и нехорошо поймешь… Я чтобы спасти всех нас («исконных»), говорю, чтобы не исчезло сословие даром, в потемках, ни о чем не догадавшись, за всё бранясь и всё проиграв. Зачем исчезать и уступать место другим, когда можно остаться передовыми и старейшими. Будем передовыми, так будем и старшими.

Елизавета Прокофьевна Епанчина в конце романа: Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И всё это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы заграницей одна фантазия! Помяните мое слово, сами увидите!

«Преступление и наказание». На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеванное есть (Разумихин). Первое дело у вас во всех обстоятельствах, чтобы на человека не походить. Они и любят, точно ненавидят (Раскольников). Чтобы умно поступать, одного ума мало. У женщин такие случаи есть, когда очень и очень приятно быть оскорбленною, несмотря на все видимое негодование (Свидригайлов). Современно-то развитый человек скорее острог предпочтет, чем с такими иностранцами, как мужички наши, жить (Порфирий). Проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто всё за хвост и стряхнуть к черту. Я только осмелиться захотел (Раскольников). Станьте солнцем, вас все и увидят (Порфирий). Модный сектант, лакей чужой мысли, которому только кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так он на всю жизнь во что хотите поверит. Женщина, преданная своему мужу, своим детям и своим добродетелям (Свидригайлов). Всех веселей тот живет, кто всех лучше себя сумеет надуть. В добродетель так всем дышлом въехал. Народ пьянствует, молодежь образованная от бездейства перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях; откуда-то жиды наехали, прячут деньги, и всё остальное развратничает. Русские люди вообще широкие люди, Авдотья Романовна, широкие, как их земля и, чрезвычайно склонны к фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без особенной гениальности.

А.П. Чехов

Кажется, нельзя себе представить скучнее персонажей Чехова, мелочнее дел, какими они занимаются. Какая серая жизнь, какие тусклые лица, где и зачем откопал их автор? – думает зритель или читатель, готовясь улыбнуться или вздохнуть с самодовольным пренебрежением, – и вдруг чувствует, что ни кислая улыбка, ни великодушный вздох ему не удается. В произведениях Чехова не замечаешь автора, становишься глаз на глаз с жизнью, г. е. с самим собой, и думаешь, чем же я лучше их, вот этих всех людей?