Чужая осень (сборник)

Ноги не держали, мама уходила с пляжа, неся на одной руке меня, десятикилограммового, в другой — ведро с морской водой, дневная ванна дистрофику. И так на самый верх, в халупу, именуемую громко дачей, которую они с отцом сняли, прочно войдя в долги. В меня вливали папину кровь, но этой процедуры не помню. Врезалось в память другое: теннисный стол неподалеку от лечебницы, мячик, летающий над сеткой. Это было сигналом приближающейся боли, и я начинал тихо скулить, орать сил не было. А через несколько лет, случайно встретив нас, доктор Хаит, лучший детский врач города, вынесший мне смертный приговор, с изумлением спрашивал мать: «Это тот скелетик?» и говорил, что за такое волшебное превращение ордена мало.

Тогда я уже не был доходягой: мордатый пацан с кудрями до плеч и огромным коком на голове. С коком пришлось распроститься перед школой. Я вышел изрядно облысевшим из парикмахерской, где к общему удовольствию сравнил себя с Иваном Бровкиным. Мама вела меня в первый класс, а затем занимала очередь за хлебом. После уроков я самостоятельно переходил через дорогу и достаивал рядом с ней очередь, хотя до сих пор не могу понять: зачем я ходил в первый класс, единственный в нем ученик, умевший еще до школы читать и писать. Черную тяжелую буханку хлеба заворачивали в свежую газету, со страниц которой улыбался Никита Сергеевич с внуком Никитой на руках. Но, несмотря на временные трудности, мы свято верили, что в восьмидесятом будет построен коммунизм и любой человек сможет побывать на экскурсии в космосе. А жизнь как-то постепенно разубеждала меня во всем, постоянно доказывая, что нет ничего более постоянного, чем временные явления.

Да, дорогая, я часто болел в детстве. Любая зараза цеплялась за меня, словно был я ее палочкой-выручалочкой, и все-таки четвертый класс закончил круглым отличником. Судьба часто так распоряжается: у кого слабое тело, тот вынужден делать ставку на голову. Потом все изменилось. Зашел ко мне Рыжий, принес какую-то книжку — я с детства их залпом глотаю, в руках у него была обыкновенная авоська, в которой лежали старенькие кеды. Рыжий с гордостью отметил, что идет на тренировку и даже взял с собой, за компанию.

Тренировались мы в школьном спортзале, пацаны с одной улицы, тридцать человек. А через два года, как-то постепенно отсеялись все, кроме меня, попавшего сюда совершенно случайно.

Я ходил во дворе гордый донельзя тем, что уже участвую в настоящих соревнованиях, пояснил корешкам, как держать в руках деревянные клинки; двор растил нас, растила и улица, та самая, влияния которой сегодня почему-то боятся. Выползал из подвала вечно пьяный Ленька-Маркиз, — в прошлом армейский разведчик, прошедший три года фронта, полгода концлагерей на Западе и десять лет лагерей на Востоке, лишенный всех добытых кровью наград и начинавших тогда плодиться привилегий — и заунывно тянул песню: «Рано утром проснешься, на поверку постройся, вызывают — „Васильев!“ — и три шага вперед. Это Клим Ворошилов и братишка Буденный даровали свободу, их любит нарр-од…» А потом, мочась в штаны, не сходя с места, поучал нас «Деритесь, пацаны, жизнь — борьба, кто сильнее — всегда прав». Два раза нас просить не приходилось, дрались с удовольствием.

У меня уже не было отца, а распаскудить к тому времени свое чадо родители успели: все самое лучшее — ему. И трудно, ох как было трудно отвыкать от сравнительно хорошей жизни. Мама запрещала мне играть в футбол, моментально рвались ботинки, купленные в магазине; запрещала мне, который уже привык к туфлям с модными острыми носами, сшитыми по индивидуальной колодке. Вся радость: школа, спортзал, двор. Куда ушли болезни? Бегали на близлежащий базар, воровали дары полей. И Витька Пономарев с нами бегал, несмотря на то, что он, как шарик, в добре катался, даже папина машина за ним в школу приезжала. А когда его, самого неповоротливого, поймали во время базарной экспроприации, тут же всех заложил. У нас это считалось самым серьезным преступлением, и отлупил я тогда Витьку за милую душу. Что с детей взять, не понимают, что у взрослых стукачество уже стало обычным явлением, не зря нам все время напоминали о Павлике Морозове, не случайно в Уголовном кодексе есть статья, воспринимать которую каждый нормальный человек должен с омерзением — «за недонесение».

И напрасно потом я пытался удержать свое лидерство во дворе, куда там; нанялись к Витьке вечно голодные сыновья Маркиза — «хочешь быть нашим королем?» Пономарев, понятно, хотел. «А раз король, кормить обязан». Кормил их Витька преимущественно конфетами и украденными у отца папиросами «Аркадия». Работа у короля для маркизовых отпрысков была несложной: лупить меня, где бы ни увидели. И дубилась моя шкура под их кулаками, хоть пытался я отбиваться, куда там, они вдвое старше были. А перекупить тогда их я просто не догадался, да и чем перекупать? Отучал меня Витька боли бояться, постоянно отучал. Мама спрашивала, откуда синяки, я все на тренировки списывал, и жизнь шла своим еще неспешным тогда ходом.