Cosa Nostra, история сицилийской мафии

Ощущение одиночества, изводившее полицию, переросло в ярость. Члены расформированного «летучего отряда» грозили подать совместное прошение о переводе на материк. Они отказались продолжать расследование и даже заниматься оформлением новых паспортов; одному сицилийцу, позвонившему в полицию с каким-то совершенно невинным вопросом, велели «отвалить». На похоронах Антиочиа в древнем восьмисотлетнем соборе Палермо появились министр внутренних дел и президент Итальянской республики, что едва не привело к открытому мятежу. Коллеги погибшего плевали себе под ноги и кричали: «Ублюдки! Убийцы! Клоуны!» Между офицерами «летучего отряда» и карабинерами вспыхнула драка. Один из офицеров поделился своими чувствами с журналистом:

«Мы сыты по горло. Нам не нужны эти пышные похороны. Те же физиономии, те же слова, те же соболезнования… Через два дня все успокоится, вот увидите, и пойдет по-прежнему. И чего мы, дураки, под пули лезем? По нам стреляет и мафия, и наши чинуши».

Относительно тех двух чиновников высшего ранга, на которых обратили свою ярость полицейские, никогда не имелось подозрений в том, что они каким-либо образом связаны с Коза Нострой. Тем не менее этот случай показателен. Отнюдь не Италия в целом сражалась с мафией; борьбу вело исключительно добродетельное меньшинство, спаянное командным духом и чувством долга.

Наблюдая за боем быков

Джованни Фальконе и Паоло Борселлино сдружились задолго до того времени, когда им поручили готовить материалы обвинения к «максипроцессу» (в их обязанности не входило выступать на суде). Оба приблизительно одного возраста, оба выросли в центральных кварталах Палермо, оба принадлежали по происхождению к среднему классу: отец Фальконе был аптекарем, а отец Борселлино – фармацевтом. Оба вдобавок были привержены долгу и непоколебимо верили в справедливость. И все же они сильно отличались друг от друга и имели различные политические пристрастия. Фальконе, не будучи связан ни с какой политической партией, испытывал симпатию к левым идеям; Борселлино в юности примкнул к неофашистской группировке, а повзрослев, в отличие от своего коллеги, проникся католическими убеждениями. При этом оба магистрата неуклонно отвергали приглашения различных политических партий, стремившихся заполучить в свои ряды столь известных людей.

Фальконе и Борселлино по-разному относились к городу, в котором они жили и работали. Фальконе – возможно, потому, что был не слишком уверен в себе – считал, что Палермо не нужны его усилия. Каждое утро он отправлялся на работу в бронированном автомобиле, его сопровождали еще три пуленепробиваемых машины, битком набитых агентами в бронежилетах и с автоматами. Судя по письмам, публиковавшимся в «Giornale di Sicilia», некоторые горожане считали дорожные «пробки», которые создавал этой конвой (регулировщики перекрывали движение, когда он выезжал на городские улицы), гораздо более серьезной проблемой, нежели мафию. Один из соседей магистрата – Фальконе это письмо привело в бешенство – даже предложил переселить его в пригород. Борселинно, более добродушный и склонный к жуирству, полагал, что не все так плохо: «Они просто не дают нам расслабиться».

Оба черпали силы в крепнувшем на Сицилии общественном движении против мафии. Студенты устраивали демонстрации на улицах Палермо. Был основан учебный центр имени Пеппино Импастато. В Сальваторе Паппалардо Сицилия обрела примаса, не боявшегося употреблять слово «мафия» и рассуждать о бессилии государства. Итогом этих заявлений кардинала стал бойкот заключенными кардинальской пасхальной мессы в тюрьме Уччардоне в 1983 году. Однако и другие церковники следом за кардиналом начали призывать паству к сопротивлению мафии.

Ветры перемен коснулись и христианских демократов. Леолука Орландо, мэр Палермо и член партии ХД, избранный в июле 1985 года, был ярым противником мафии; он настоял на том, чтобы город выступил «гражданским истцом» на «максипроцессе». Орландо город обязан «палермской весной» – обновлением, представлявшим собой разительный контраст «зиме», длившейся едва ли не со Второй мировой войны и сжимавшей Палермо в тисках страха. И все же большинство горожан сохраняло, так сказать, нервический нейтралитет; как выразился Фальконе: «Кажется, что весь город наблюдает из окна за боем быков, гадая, чья возьмет».